Немота

Немота у знахаря проходит по разряду запертого, а не сломанного. Слово в человеке есть — его не выпускают: уста замкнуты, язык связан, дорога от сердца к устам перекрыта. Отсюда весь набор приёмов строится на отпирании, а не на лечении горла, и главные предметы работы — ключ, замок, колокольный язык и говорящая птица.

Немой, немко, онемелый

Слова разводят состояния, которые знахарь не смешивает.

Немой от рождения — «немко», «немтырь». Не заговорил в срок, растёт молча. Такого в большинстве записей относят к неизбывному: работают недолго и без надежды, а на второй-третий год бросают. Народ давно связал это с глухотой — про немого от рождения говорят, что он «и не слышит того, что говорят», и лечить его берутся вместе со слухом, о чём есть отдельная статья рубрики.

Отнялся язык — человек говорил и перестал. Это главный рабочий случай. Различают по обстоятельству: отнялось с испугу, отнялось с призору, отнялось после удара или падения, отнялось само среди ночи, вместе с перекошенным лицом и повисшей рукой.

Немота на срок — молчание после сильного потрясения, после похорон, после пожара, у ребёнка после побоев. Тут знахарь работает по линии переполоха, и это самый благодарный разряд: такая немота отходит и без работы, а с работой отходит быстрее.

Четвёртый случай называют отдельно: обетная немота, когда человек молчит по зароку. Её не лечат вовсе — молчание тут не помеха, а плата, и трогать его считалось опасным для обоих.

Замок на устах

Логика проста и держится жёстко: уста заперты, значит, у замка есть ключ, а у ключа — хозяин. Отсюда три вопроса, которые знахарь задаёт себе прежде работы: кто запер, чем запер, куда девал ключ.

Если немота от призора и порчи, ключ считают унесённым, и работа идёт на отпирание чужого замка — тем же порядком, каким снимают присушку и отсушку. Если немота от испуга, замка нет вовсе: есть захлопнутая дверь, и её надо просто распахнуть. Если немота от удара по голове, знахарь по большей части не берётся: в записях это отмечено прямо, немоту с перекошенным лицом относят к тому, что «Богом положено», и работают одним обмыванием.

Из этого допущения выведены и предметы. Замок и ключ участвуют в обряде вещественно: над устами больного размыкают настоящий замок, ключ бросают в воду, которую потом дают пить. Ключевая вода берётся не по названию, а по совпадению слова: где бьёт ключ, там и ключ от замка.

Заимствование голоса

Вторая половина корпуса построена не на отпирании, а на займе. Раз голоса нет, его берут у того, у кого он громкий, и переносят на человека тем же порядком, каким переносят болезнь на дерево или на воду.

Колокол. Самый сильный и самый ходовой образ: у колокола есть язык, и говорит он на всю округу. Воду, которой обмыли колокольный язык, собирали и давали немому пить и умываться; немого подводили под звон, ставили под колокольню в благовест, поднимали ребёнка к самому колоколу. Отдельно ценили воду, стёкшую с колокола после дождя.
Сорока и скворец. Птицы, которых считали говорящими, — сорока стрекочет без умолку, скворец переимчив. Немому давали снедь, к которой прикасалась такая птица, поили водой из-под гнезда, подносили к скворечнику. Приём чаще детский.
Первый крик. У ребёнка, который не говорит, ищут «непочатый голос»: его несут туда, где кричат громко и разом, — на ярмарку, на вечёрку, к водопою скота.

Заём голоса всегда обоюдный, и традиция это оговаривает: у колокола голоса не убудет, а вот у птицы убудет, и потому сороку после работы не бьют и гнезда не разоряют — иначе взятое возвращается.

Как ведут обряд отпирания

Работают на молодой месяц, до восхода, три утра подряд. Нужны: непочатая вода, взятая из ключа или из проруби до того, как из неё брали в этот день; висячий замок с ключом; чистый холст.

Больного сажают на порог, лицом в дом, ногами наружу. Порог — граница, и слово должно перейти её изнутри наружу.
Знахарь ставит перед ним чашу с непочатой водой и опускает в неё замкнутый замок.
Больному дают сжать ключ в правом кулаке и держать до конца работы.
Знахарь читает приговор, и на условленном месте, где говорится об отпирании, забирает ключ, отпирает замок над самой водой, так, чтобы дужка щёлкнула и открылась в воздухе над чашей.
Открытый замок кладут рядом, ключ бросают в воду.
Этой водой больному обмывают уста, шею и грудь сверху вниз, потом дают три глотка. Не утирают.
Первое, чего добиваются, — не слово, а звук: мычание, вздох, стон, кашель. Знахарь тут же переспрашивает имя, чтобы звук лёг на своё имя.
Воду с ключом выносят и выливают на бегучую воду, замок кладут открытым на божницу и не запирают до конца срока. Запертый в эти дни замок в доме — общий запрет: не запирают ни сундуков, ни клетей.

Формула держит все обязательные части заговора:

Встану я, раб Божий, благословясь, выйду перекрестясь, из избы дверьми, со двора воротами, в чистое поле, под утреннюю зарю, к синему морю, к белому камню.
На том камне стоит церковь соборная, в той церкви колокол медный, у колокола язык железный, и тот язык говорит на весь белый свет, никто ему не заказчик.
Иду я к тому языку и прошу голоса не себе — рабу Божию (имя), что молчит, что уста запёрты, что слово в груди заперто на замок, на ключ, на семь заворов.
Отпираю уста медные, отпираю зубы костяные, отпираю язык подъязычный, снимаю замок, ломаю заворы, бросаю ключ в море-океан, где ему не быть найдену.
Иди, слово, из ретивого сердца в белую грудь, из белой груди в горло, из горла на язык, с языка на уста, с уст на волю, на ветер, на люди.
Как колокол не молчит ни в утро, ни в вечер, ни в будни, ни в праздник, так и рабу Божию (имя) не молчать, а говорить.
Кто море выпьет, кто ключ найдёт, тот моё слово переймёт. А не выпьет и не найдёт — стоять моему слову крепко.
Замок в воду, ключ в море, слово на волю. Аминь.

Что делают в доме, пока идёт срок

С немым говорят вслух и в глаза, как с говорящим, обращаются с вопросами и ждут ответа. Молчать при нём и говорить о нём в третьем лице считалось прямым закреплением немоты.
Не отвечают за него и не подсказывают знаками. Начатое им мычание не перебивают.
Кормят с ножа и с ложки, поданной с правой руки, посуду ему держат отдельную.
Ни в доме, ни при нём не запирают замков, не завязывают узлов на его одежде, не заплетают ему кос, не зашивают на нём порванного. Всякий узел и всякая петля на человеке во время работы считаются подмогой замку — то же правило действует в родильном обряде.
Через сорок дней замок с божницы уносят и топят.

Отклик, предел и осечка

Первый признак хода — возврат звука раньше слова: появляется мычание, кашель, смех, плач в голос, человек начинает откликаться на имя гортанным звуком. За звуком в благополучном случае идут отдельные слоги, потом короткие слова, и почти всегда первым возвращается собственное имя и слово, которое человек говорил последним перед немотой.

Звук вернулся и стал, дальше не идёт. Считают, что замок сорван, а дорога не расчищена: повторяют три зари, но уже не на пороге, а у бегучей воды.
Заговорил во сне, наяву молчит. Хороший знак и одновременно указание, что немота держится испугом. Переходят на работу с переполохом, о которой есть своя статья.
Немота с перекошенным ртом, повисшей рукой, слюной. Знахари это отделяли и брались редко. Здесь стоит сказать прямо: за этой картиной стоит удар в голову, и слово его не разбирает; счёт идёт на часы, и всё, что делает обряд, — тратит их.
Немой от рождения не подал звука за три молодых месяца. Работу прекращали. В большинстве мест такого не считали больным вовсе: ему подбирали ремесло, где голос не нужен, и на этом оставляли.