В знахарском счёте тоска стоит не рядом с печалью, а рядом с лихорадкой: это существо, которое приходит извне, садится на человека и сушит его. Отсюда и весь набор действий — тоску не утешают, её снимают, отговаривают и отсылают. Работа с ней считалась одной из самых долгих: три зари минимум, чаще девять.
Тоска ходит и садится
Язык тут выдаёт логику полностью. Тоска нападает, находит, садится, её напускают и наводят, от неё сохнут. Больного описывают теми же словами, что и высыхающего от порчи: «извёлся», «сохнет на глазах», «тела на нём нет». Родственные названия — кручина, сухота, сухотка сердечная, на юге нудьга. Все они говорят об одном: внутри человека что-то тянет и убывает.
Признаки, по которым тоску опознавали как хворь, а не как настроение, перечисляются от записи к записи однообразно: не ест через силу, не спит либо спит и не отдыхает, ничего не мило, отворачивается от работы и от разговора, ходит к воде и на неё смотрит, ночью выходит на двор. Последние два признака считались самыми опасными: тянет к воде означало, что тоска доводит, и такого больного ночью одного не оставляли.
Отдельно от тоски держали чёрную немочь — состояние с буйством и бессмыслицей; это другая рубрика, о ней речь в разборе порчи ума. Тоскующий в народном счёте разумен, у него отнято не соображение, а сила жить.
Три тоски и как их различают
Знахарь не берётся за работу, пока не решил, какая перед ним тоска. Направление отпуска и текст зависят именно от этого.
Тоска наведённая, она же присуха. Насланная намеренно — на след, на воду, на еду, на вещь. Признак: больной тоскует не вообще, а по имени, и тоска приходит приступами, чаще к вечеру, а к утру отпускает. Работа тут не отпуск, а отворот: тоску возвращают тому, кто её посадил, либо разбивают связь. Приёмы отворота разобраны в своей статье.
Тоска по умершему. Приходит после похорон, часто на девятый или сороковой день, держится месяцами. Признак: больной видит покойного во сне и зовёт его, говорит с ним вслух, ходит на могилу чаще принятого и возвращается оттуда пустой. В этом счёте тоскует не столько живой, сколько мёртвый тянет к себе.
Тоска пришлая, безымянная. Села без причины — «с ветру», «с воды», «с дороги», после испуга или после тяжёлой болезни. Признак: больной сам не может назвать, о чём тоскует. Эту тоску отпускают на все четыре стороны, как всякую пришлую хворь.
Расспрос перед работой
Расспрос знахарки — не формальность, а рабочий инструмент, и он выстроен так, чтобы больной сам себя выдал.
- С какого дня. Спрашивают не «давно ли», а «с какого дня»: точная дата привязывает начало к событию — к чьей-то смерти, к встрече, к дороге, к угощению.
- В какой час берёт. Вечерняя тоска указывает на наведённую, ровная — на пришлую, ночная с зовом — на мёртвую.
- Что ел и пил в тот день, кто подносил. Стандартный вопрос при подозрении на присуху.
- Снится ли кто. Прямой вопрос про покойника.
- Тянет ли к воде. Если тянет — работают в тот же вечер, не откладывая на зарю.
По ответам знахарка называет тоску вслух: «тоска твоя мёртвая», «тоска твоя людская». Названная хворь считается наполовину снятой — это общее правило ремесла, оно работает и при уроках, и при испуге.
Три зари на воде
Основной порядок для пришлой тоски — работа на воде, три или девять зорь подряд, вечерних. Вечер выбран сознательно: тоску отпускают вслед за уходящим светом.
- Воду берут непитую — из колодца или ключа до того, как из него в этот день пили. Несут молча, не оборачиваясь, не отвечая на оклик.
- Наливают в новую или чисто вымытую посуду, ставят на стол против окна, за которым садится солнце.
- Больного сажают лицом к воде, руки на коленях, глаза закрыты. Молчит всё время работы — заговорит, ряд начинают заново.
- Знахарка говорит на воду через край посудины, вполголоса, направляя дыхание в воду. Дыхание тут рабочее: в него переходит слово.
- После текста больной делает три глотка и остатком воды его умывают — лоб, темя, затылок, ямку под горлом и запястья, сверху вниз.
- Остаток воды выносят и льют на закат, за порог, через левое плечо, обратно не глядя. В доме эту воду не оставляют до утра ни при каких условиях.
- Утром больного не расспрашивают. Первый разговор о тоске — только после третьей зари.
Формула держит все обязательные части заговора:
Встану я, раба Божия, благословясь, пойду перекрестясь, из избы дверьми, из двора воротами, в чистое поле на закат красного солнца.
На закате том стоит осина сухая, без листа, без корня, без вершины, никем не сажена, никем не поливана.
Тоска-тоскучая, кручина-сухотучая, сухота сердечная, — не тебе на рабе Божьей (имя) сидеть, не тебе её сушить.
Не грызи её сердца, не пей её крови, не суши её белого тела, не туши её ясных очей, не отнимай у неё хлеба-соли, ни сна, ни думы, ни воли.
Сойди с неё на осину сухую, с осины на серый камень, с серого камня в воду быструю, с воды за пороги, за перекаты, за девятую версту, где люди не ходят, кони не бродят, петух не поёт.
Как заря вечерняя гаснет и не воротится, так и тебе, тоска, не воротиться.
Слово моё крепко, замок в воде, ключ на закате. Аминь, аминь, аминь.
Отдельный порядок: тоска по покойнику
Тут действия другие, и логика у них своя: считалось, что живой не отпускает мёртвого, а мёртвый от этого не может уйти и тянет к себе. Поэтому работа идёт не с тоской, а с разрывом связи, и почти все приёмы — из похоронной обрядности.
- Печь. Тоскующего ставят перед устьем печи, велят заглянуть внутрь и сказать вслух, что отпускает. Печь в доме — вход в тот свет, и разговор с покойным ведут через неё, а не через могилу.
- Сор с места гроба. Сор и солому, оставшиеся там, где стоял гроб, выметают наружу и сжигают за двором. Оставленное в доме считалось прямой причиной затяжной тоски.
- Одежда. Вещи покойного либо раздают до сорокового дня, либо не трогают до года. Держать их в сундуке и перебирать — то же, что звать.
- Плач через меру. Устойчивый мотив: слёзы родни заливают покойника на том свете, он лежит в воде и не имеет покоя. Голосить по сроку можно и нужно, сверх срока — запрещено, и запрет объясняют не приличиями, а вредом мёртвому.
- Могила. Ходить чаще поминальных дней знахари не велели, а ходившим давали брать горсть земли из-под левой ноги и бросать через плечо на обратном пути, не оглядываясь.
Текст в этом случае строится как отпуск, а не как изгнание: покойного не гонят, ему говорят идти своей дорогой, а живому — своей. Именно этой разницей тоска по мёртвому отличается от всякой другой: гнать здесь нельзя, можно только развести.
Что считается откликом
Отклик читают по трём вещам, и первая из них — еда. Больной начинает есть без принуждения — это первый признак, его ждут уже после второй зари. Второй — сон: приходит тяжёлый, долгий сон, после которого человек встаёт разбитым, и это считается хорошим знаком, а не плохим. Третий — речь: тоскующий сам заговаривает о постороннем.
Осечки читают так же прямо. Если после трёх зорь ничего не сдвинулось, знахарка меняет счёт тоски: значит, определили неверно, и пришлую отпускали там, где сидела наведённая. Тогда работу начинают заново, уже как отворот. Если тоска после отпуска вернулась в тот же час на следующий день — ищут вещь: подклад, узелок, землю у порога.
И тут стоит назвать вещи своими именами. Под словом «тоска» в записях лежит то, что сейчас называют депрессией, и лежит горе после утраты. Первое — состояние, при котором тянет к воде не метафорически: риск самоубийства реальный, а знахарский порядок с его тремя зорями и запретом оставлять человека одного оказался неплохой формой присмотра, но лечением не был. Второе проходит само за месяцы, чем и держалась репутация приёма. Если человек говорит, что не хочет жить, — это не работа для воды и не работа для заговора, и традиция сама тут чаще отступала: об отказе знахаря есть отдельный разбор.