Младенческое лечение устроено не так, как взрослое, и различие не в силе слова, а в адресате. У некрещёного ребёнка нет имени, значит, назвать его в заговоре нечем; у него нет собственной воли, значит, он не может прийти сам и не может держать запретов. Поэтому всю детскую работу традиция ведёт через мать и через вещи, а не через самого больного.
Ребёнок как незаконченный человек
Первые сорок дней младенец в народном счёте ещё не вполне здесь. Он «не дошёл», он в дороге, и потому уязвим одинаково и для хвори, и для подмены. С этим связаны все родильные предосторожности: не показывать чужим до крестин, не называть имя вслух, не хвалить, не оставлять одного, не выносить пелёнки на ночь, не сушить их после захода.
Из этого же счёта растёт своеобразная логика детских болезней. У взрослого ищут, кто навёл; у ребёнка ищут, что за ним не доделали. Не так приняли, не так перевязали, не в том месте закопали послед, недомыли в первой бане, показали через порог, дали посмотреть женщине в очищении. Отсюда и лечение: чаще всего оно повторяет упущенный кусок родильного обряда — доделывает то, что пропущено. Крайний случай такого «доделывания» — перепекание, где ребёнка заново «допекают» в печи; ему посвящён отдельный разбор.
Как называют ребёнка в тексте
До крестин его в заговоре не именуют вовсе. Формулы строятся тремя способами:
- через мать — «младенец рабы Божией Марии», «дитя матери своей»;
- описательно — «дитя малое, некрещёное, безымянное»;
- никак — заговор адресован не ребёнку, а хвори, и произносится над зыбкой.
После крестин переходят на крестное имя, и с этого дня детский текст постепенно приближается к взрослому. Разница остаётся в объёме: детские формулы короткие, часто без выхода в чистое поле и без острова Буяна, — их читают в избе, над колыбелью, вполголоса, потому что громкое слово над младенцем считалось вредным само по себе.
Мать как материал
Всё, что берут для работы, берут от матери. Это самая устойчивая черта младенческого лечения.
- Молоко. Первым молоком смазывают глаза при гноении, им же капают в нос и в ухо, им смачивают тряпицу на «огник». Материнское молоко считалось лекарством само по себе, потому что оно уже «своё».
- Слюна натощак. Ею мажут лоб, темя, грудь, ею стирают «ознобыши» и умывают от сглаза. Мать слизывала ребёнку глаза и лоб языком — приём повсеместный.
- Подол. Ребёнка утирают материнским подолом наизнанку — при испуге, при сглазе, после чужого взгляда. Это главный оберег «на месте», доступный без всякой бабки.
- Пояс и волос. Материнским волосом перевязывают пуповину, поясом обвязывают зыбку, из пояса делают перевязь при грыже.
- Первая рубаха отца — в неё заворачивают новорождённого мальчика, в материнскую — девочку.
- Вода после материнского умывания — ею обливают ребёнка от испуга.
Лечат ребёнка мать и бабка-повитуха, а не посторонний знахарь. К шептуну несли уже тогда, когда домашние средства не взяли, и это ещё одна причина, почему детских записей меньше, чем взрослых: значительная часть работы вообще не выходила за стены избы.
Порядок домашнего лечения
- Смотрят и щупают. Бабка оглаживает голову, проверяет родничок, пупок, ощупывает хребет, разводит руки и ноги. Это же и правка: детские кости считались мягкими, и их «складывали» руками.
- Определяют, что за хворь, по внешнему признаку: крик к ночи — криксы, крик без слёз и с выгибанием — испуг, ночной ор в один и тот же час — полуношница, жёсткие волоски на спине — щетинка, вспученный пупок — грыжа. Каждой из этих хворей отвечает свой приём, и в рубрике они разобраны по отдельности.
- Умывают. Вода непочатая, взятая до восхода, чаще с угольком, солью-четверговой или с трёх дверных пят — воду сливают со скобы, с петель, с притолоки. Умывают против шерсти: сверху вниз, от темени к пяткам, трижды, вытирают изнанкой подола или не вытирают вовсе.
- Сплёвывают. После каждого умывания — трижды через левое плечо.
- Обносят и продевают. Ребёнка трижды обносят вокруг стола по солнцу; продевают через хомут, через колесо, через расщеплённое деревце, через ворот рубахи. Продевание — образ второго рождения, тот же, что в перепекании.
- Кладут в зыбку, под изголовье — нож или ножницы, в изголовье — соль и кусочек хлеба, на дужку — красную нитку, под зыбку — веник комлем к двери.
- Читают над зыбкой во время качания, попадая в ритм.
Текст под эту задачу:
Заря-зорюшка, вечерняя тихая, ты забирай у младенца рабы Божией (имя) крик да плач, а давай ему сон да покой.
Куричка спит, гусочка спит, коровушка спит, вся деревня спит, — и дитяти малому, безымянному спать.
Идёт сон по сеням, дрёма по полу, тишина по лавке — все ко зыбке, все под одеяльце.
А ты, ночница-полуношница, ступай от дитяти в тёмный лес, в сухое дерево, в гнилую колоду: там тебе кричать, там тебе плакать, там тебе и вековать.
Не тронь его косточки, не тронь его жилочки, не тронь его сердечка, не тронь его дыханьица.
Замыкаю зыбку на ключ, кладу ключ матери под правую руку.
Сон до зари, тишина до петухов. Аминь.
Читают трижды, каждый вечер, три вечера подряд; девятидневный курс для младенца берут редко — детская работа короткая по правилу.
Приёмы, которые делают только детям
- Загрызание грыжи. Бабка прикусывает кожу над пупком, приговаривая и ведя счёт вниз; кожу берут губами и зубами, не прокусывая.
- Слизывание. Языком снимают с глаз, с лица, с темени; языком же пробуют лоб на жар — это и был способ измерить температуру.
- Щетинка. Спину распаривают и катают по ней тесто или хлебный мякиш, «вытягивая» волоски; приём разобран отдельно.
- Отмеривание. Ребёнка меряют ниткой в рост, нитку кладут под порог, в стену или отдают в церковь на свечу — рост и хворь связывают.
- Обмен. При «собачьей старости» и при «недоношенности» ребёнка ритуально продавали или отдавали в окно чужой женщине и тут же выкупали — хвори показывали, что ребёнок уже не тот.
- Стрижка и первый постриг. Первые волосы не стригли до года, состриженные закапывали или пускали по воде.
Отклик и предел
Знаки, по которым считали, что взяло: ребёнок зевнул, обмяк, уснул на руках сразу после умывания, взял грудь, у него выступил пот. Плохие знаки — не берёт грудь, кричит без голоса, «сучит ногами» и не разгибается, спит слишком долго и не будится, лоб холодный, а тело горячее.
Дальше нужно сказать прямо, потому что это самая тяжёлая часть темы. Детская смертность в русской деревне XIX века доходила до трети рождённых на первом году, и большая её часть — понос и обезвоживание, воспаление лёгких, дифтерия, родовая травма и последствия того, что послед принимали немытыми руками. Ни один из перечисленных приёмов на это не действует. Ребёнок теряет жидкость за часы, а не за сутки; ущемлённая пупочная грыжа — это счёт на часы до операции; тугое пеленание, которое считали правкой, ухудшает дыхание при пневмонии; перепекание в остывающей печи давало ожоги, а слизывание глаз и жевание соски матерью прямо переносили инфекцию.
Традиция знала свой предел не хуже: бабка, увидев, что ребёнок «не жилец», лечить переставала и переходила к другой работе — открывала заслонку, снимала пояс, ставила воду на окно. Об этой границе и о том, как её проводили, отдельно сказано в статье о том, когда знахарь отказывает.