Египетская медицина держала сердце за главный орган и за орган разума одновременно, поэтому состояния, которые сегодня называют тревогой и паникой, описывались у неё телесно: сердце падает, сердце пляшет, сердце мало, сердце в темноте. Формулы против этого работают на том же уровне — они возвращают сердце на место и приказывают ему стоять.
Сердце в египетском теле
Различали два слова. Иб — сердце как средоточие человека: там думают, там решают, там помнят, оттуда идут желание и совесть. Хати — сердце как орган в груди, мышца, от которой расходятся сосуды.
Врачебная традиция знала, что сердце «говорит» в сосудах всех членов: приложив пальцы к голове, к затылку, к рукам, к ногам, лекарь слушает одно и то же сердце. Это описание пульса, и оно вполне точное. Из него же следует египетский взгляд на тревогу: если сердце слышно во всём теле, то и разлад сердца ощущается во всём теле — в горле, в руках, в животе.
Отсюда правило работы: сердце не уговаривают, сердце ставят на место. Египетские формулы не утешают, они возвращают орган в его положение и приказывают ему держаться.
Как называли то, что мы зовём тревогой
В медицинских и литературных текстах ходят устойчивые обороты о сердце: оно затоплено, пляшет, мало, тяжело, в темноте; человек не находит своего сердца. Передаются они по-разному, и точных соответствий между египетским словом и сегодняшним диагнозом нет — это надо сказать честно.
И надо сказать прямо второе. За частью описаний стоит узнаваемое: сердцебиение и стеснение в груди без нагрузки, приступ страха с нехваткой воздуха, длительная подавленность, бессонница. Сегодня это называется тревожным расстройством, паническими атаками, депрессией, и это лечится — врачом и психотерапевтом, а не одним словом. Египетская сторона против такой расстановки не возражает: заклинатель и лекарь были там одним лицом, и речение стояло рядом с осмотром и средством, а не вместо них.
Отдельный памятник по теме — «Беседа человека со своим ба», текст Среднего царства, где человек в тяжёлой тоске спорит со своей душой о том, стоит ли жить дальше. Это литература, а не врачебный документ; но она показывает, что состояние знали и называли, а не считали выдумкой.
Ночной страх и дурной сон
Ночная сторона разработана лучше дневной.
Сонник из Дейр-эль-Медины. Папирус Честер-Битти III, Новое царство, содержит длинный список снов с разметкой: этот хороший, этот дурной. Разметка — уже половина работы: объявленный дурным сон требует действий, объявленный хорошим не требует ничего.
Заклинание после дурного сна. В том же круге текстов стоит короткий чин для проснувшегося в страхе: человек рассказывает сон вслух, объявляет себя Хором, зовёт мать — и ему подносят хлеб с зеленью, смоченный пивом, которым обтирают лицо. Три хода тут стоит разглядеть отдельно: проговаривание — сон вынут наружу и перестал быть внутренним; отождествление — испуганный объявлен не собой, а Хором, за которым стоит Исида; вещественное закрепление — по лицу проводят чем-то, что можно потрогать. Схема законченная и переносится почти без переделок.
Тот же ночной гость подробнее описан в защите младенца: крадётся, не показывает лица, идёт затылком вперёд. Взрослому достаётся то же — приступ в четыре утра с полной уверенностью, что в комнате кто-то есть.
Логика
Отрицание бытия. Главный ход хекау: страху не приказывают уйти, ему объявляют, что его нет. Он не имеет имени, он не входил, его не бывало. Свести к нулю, а не отогнать — тот же приём, что против яда и против Апопа.
Называние. До отрицания страх обязательно называют: чего именно, с какого дня, от кого. Безымянный страх неуправляем, а названный уже наполовину взят. Приём разобран в статье об Исиде и тайном имени Ра, и он здесь ключевой: тревога почти всегда сначала подсовывает вместо имени описание — «всё плохо», «что-то будет».
Сердце как свидетель. Египтянин боялся не только страха, но и того, что сердце выступит против него на суде. Главы 26–30 «Книги мёртвых» — целый блок о сердце: чтобы его дали, чтобы не отняли, чтобы оно не свидетельствовало против хозяина. Отсюда сердце-скарабей с надписью, разобранный отдельно. Практический вывод: разлад с собой лечится договором с собой, а не победой над собой.
Пустое место занимают. Тревога садится туда, где нет распорядка. Обход, счёт, повторяемый порядок — способ занять место, а не украшение.
Практика
Работа делается дважды: короткая — в момент приступа, длинная — вечером, до сна.
В момент приступа.
- Сядь и поставь обе ступни на пол целиком. Опора обязательна — о ней же речь в разборе про родильный кирпич.
- Положи ладонь на грудину и держи. Рука на сердце тут не жест, а фиксация органа на месте.
- Назови одним конкретным словом, чего боишься. Не «мне плохо», а имя.
- Скажи отрицание: этого нет, оно не имеет имени, его не было. Один раз, без спешки.
- Считай выдохи до семи, выдох длиннее вдоха.
Вечером.
- Время и место. До сна, в один и тот же час, там, где спишь. Обойди комнату по кругу от двери и до двери. Регулярность важнее длины.
- Вещь. Амулет сердца — иб, сосудик с двумя ушками, — или предмет, назначенный на эту роль и не используемый больше ни для чего. Кладут у изголовья или держат в руке.
- Проговаривание. Дурной сон или тяжёлый день расскажи вслух, коротко, в пустой комнате.
- Формула. Целиком, вполголоса, ровно.
- Закрепление рукой. Ладонью по лицу сверху вниз, от лба к подбородку, — замена обтиранию из ночного чина.
- Не возвращайся к разговору о деле после формулы. Закрытое не переоткрывают до утра.
Текст держит обязательные части хекау: называние, отождествление, приказ, закрепление:
Сердце моё, что от матери моей,
сердце моё, которым я встаю и которым ложусь,
вернись на своё место, ибо место твоё пусто без тебя.
Не пляши. Не тони. Не уходи в темноту.
Ты говоришь в голове моей, в руках моих, в ногах моих —
говори ровно, как говорит вода в полном сосуде.
Ты, что приходишь в темноте, входящий тихо,
у кого лицо повёрнуто назад, —
я называю тебя, и вот твоё имя, и ты не безымянен.
Тебя нет. Ты не входил. Тебя не было, и ты не бывал.
Я — сын в зарослях, и мать моя рядом, и рука её надо мной.
Дыхание входит в ноздри, и грудь открыта, и ночь идёт мимо.
Сердце на месте и стоит. Сказано в свой час. Не переменится.
Отклик
Первый признак — удлиняется выдох. Не «приходит покой», а именно дыхание перестаёт быть коротким; остальное идёт следом.
Второй — страх обретает имя и становится меньше. Расплывчатое «что-то будет» превращается в «боюсь этого разговора в пятницу». Это уже рабочее состояние: с названным можно что-то делать.
Третий, отсроченный, — возвращается сон. Сначала укорачиваются ночные пробуждения, потом уходит четырёхчасовой подъём.
Сбой
Читаешь, а становится хуже. Обычно значит, что отрицание идёт до называния. Порядок жёсткий: сначала имя, потом «его нет». Отрицать безымянное — то же, что бить в темноте.
Помогает на вечер, к утру возвращается. Работа сделана на приступ, а не на источник. Смотри, что кормит: долг, отложенный разговор, человек, которого ты не назвал.
Появилась привычка читать по десять раз на дню. Это уже не работа, а сам симптом: тревога отлично прикидывается обрядом. Держи один вечерний раз и короткий приступный.
Граница
Фактом. Панические атаки, тревожное расстройство и депрессия — состояния, которые лечат: врач и психотерапевт, при необходимости лекарства. Формула работает рядом с лечением и работает хорошо — как распорядок, как имя для безымянного, как занятое место, — но одна она с этим не справляется.
Отдельно: боль в груди, которая давит, отдаёт в руку или челюсть, идёт с потливостью и одышкой, — это скорая, немедленно. Египетское «сжатие сердца» и настоящий сердечный приступ описываются похожими словами, и путать их нельзя.
Если появились мысли о том, чтобы не жить, — это к специалисту сегодня же и к живому человеку рядом, которому можно сказать вслух. Египет знал это состояние и записал его в «Беседе человека со своим ба».
Рецептов внутрь и дозировок из врачебных папирусов здесь нет: составы писались под другую фармакопею, часть из них опасна. Назначение и логику разбирать можно, «прими столько-то» — нельзя.