Женщина сидит на совещании и слушает про квартальные показатели. Двадцать минут назад ей написали, что умер человек, с которым она прожила восемь лет. Бывший муж. Развелись шесть лет назад, тяжело, с судом. Она не пойдёт на похороны — там его новая семья, и её появление будет скандалом. Она не скажет никому на работе: «умер бывший» звучит как «умер бывший», это не повод для отгула. Вечером она придёт домой, и муж спросит, как день. И она скажет: нормально.
У неё умер человек, с которым она провела треть жизни. И у неё нет ни одного законного места, куда это положить.
Это не редкий случай. Это огромный, никем не посчитанный пласт человеческого горя, у которого нет разрешения на существование. Умер любовник, о котором не знала жена. Умер друг, о котором не знала твоя семья, потому что дружба была не той, которую можно объяснить. Умер человек, которого все вокруг считали мразью, — и они правы, и ты всё равно рыдаешь. Ушла беременность на восьмой неделе, и тебе говорят: «ну ты же ещё даже не». Умерла собака, и коллега сочувственно говорит: «возьмёшь новую?» Ушёл живой — в деменцию, в зависимость, в другую семью, — и хоронить некого, а горе есть.
У всего этого одна общая механика. И, что важнее, — один общий выход.
Кто выдаёт лицензию на горе
Начнём с неприятного открытия: горе — не частное дело. Оно лицензируется.
Общество совершенно точно знает, кому сколько положено. Вдове — много и надолго; ей уступят место, дадут отгул, простят три месяца плохой работы. Матери, потерявшей взрослого сына, — максимум, столько, сколько понадобится. Взрослому ребёнку, потерявшему старого родителя, — прилично, но недолго: «он пожил». Разведённой жене — ноль. Любовнице — минус: её горе не просто не признаётся, оно наказуемо, потому что самим фактом своего существования оскорбляет вдову.
Эта иерархия нигде не записана, но работает жёстче любого закона. И она построена не на глубине связи, а на её публичности. Признаётся то, что было заявлено. Штамп, кровь, общий адрес, фотография на общем празднике. Восемь лет тайных встреч не признаются, потому что их не было в реестре.
Отсюда — вся конструкция запрещённого горя: связь была реальной, а её след в общественном учёте отсутствует. Значит, отсутствует и право на её оплакивание.
А теперь смотри, что произошло. Ты потерял человека. Это уже полная катастрофа. И сверх неё ты получаешь вторую нагрузку: скрывать первую. Держать лицо. Отвечать «нормально». Не заплакать, когда кто-то произнесёт его имя.
Горе весит десять. Сокрытие горя весит ещё десять. Люди рушатся не от первой цифры. Они рушатся от суммы.
Собака, у которой был гроб
Здесь стоит зайти в Египет — и не за утешением, а за фактурой, потому что она оказывается неожиданно резкой.
В 1935 году, разбирая мастабы Гизы, Джордж Райснер нашёл переиспользованную известняковую плиту с надписью. Текст сообщает, что некий пёс по имени Абувтийу был сторожевым псом при царе (имя царя не сохранилось, Древнее царство, примерно VI династия). Царь распорядился похоронить пса почётно: дать ему гроб, тонкое полотно из казны, благовония, и построить ему гробницу силами артели каменщиков — «дабы он был почтён перед великим богом Анубисом».
Пёс. Гроб. Царское полотно. Благовония. Гробница. Артель. Приказ.
Возьми теперь другой предмет — известняковый саркофаг из Каирского музея (CG 5003). Он сделан для кошки. Кошку звали Та-Миу — что означает просто «Кошка». Саркофаг заказал царевич Тутмос, старший сын Аменхотепа III, верховный жрец Птаха в Мемфисе, — тот самый наследник, который умер раньше отца, и трон достался младшему брату, будущему Эхнатону. На саркофаге кошка изображена перед жертвенным столом, а в текстах она названа «Осирис Та-Миу, правогласная».
Вдумайся в титулатуру. «Осирис такой-то, правогласный» — это высшая формула, которую можно применить к покойному. Она означает: этот умерший прошёл суд, оправдан, соединился с Осирисом, состоялся как Ах. Царевич присвоил её кошке. Не в шутку — на каменном саркофаге, вырезанном мастерами храма Птаха.
И Геродот (II.66) добавляет бытовой штрих: когда в доме умирала кошка, домочадцы сбривали брови; когда умирала собака — брили голову и всё тело. То есть траур по животному имел видимый знак, который носили на себе и который считывался каждым встречным. Никакого «возьмёшь новую?» — на тебе написано, что у тебя горе.
Вот это и есть разница. Не в том, что египтяне «любили животных» (мы тоже любим), а в том, что у их любви была процедура. Горе получало гроб, полотно, титул и сбритые брови. Оно было выведено наружу и оформлено.
Наше — не получает ничего. Поэтому человек, у которого пятнадцать лет умерла собака, сидит и не понимает, почему ему хуже, чем было на похоронах дяди.
Два ящика в сокровищнице Тутанхамона
Второй случай — тяжелее.
В гробнице Тутанхамона (KV62), в помещении, которое Картер назвал сокровищницей, стоял деревянный ящик. Внутри — два маленьких гроба, вложенных один в другой, и в них два мумифицированных плода. В каталоге они значатся как 317a и 317b. Один — примерно пять-шесть месяцев беременности. Второй — почти доношенный, около девяти месяцев. Обе — девочки. Генетические исследования 2010 года подтвердили: это дочери Тутанхамона.
Их забальзамировали. Меньшую — по упрощённому обряду, большую — полноценно, с извлечением внутренностей. Им сделали гробы. Один из гробов позолотили. Их положили в гробницу отца, среди царских вещей, чтобы они ушли с ним.
Это дети, которые не родились. У них не было имени, не было жизни, не было ни одного дня на этом свете. По любой утилитарной логике — их не было. А их похоронили как людей, и мы знаем об этом три с половиной тысячи лет спустя, потому что кто-то отказался считать, что «ещё не».
И это не царская экзотика. В Дейр эль-Медине, деревне мастеров царских гробниц, французская экспедиция Бернара Брюйера нашла детские погребения: младенцы в ящиках, корзинах, в сосудах — с украшениями, с едой, с завёрнутыми в тряпицу мелочами. Ремесленники, у которых не было ни казны, ни артели, хоронили своих младенцев с тем, что могли дать.
Теперь вернись к своей культуре и посмотри, что она предлагает женщине после выкидыша на восемнадцатой неделе.
Ничего. Медицинскую манипуляцию, справку и совет «вы молодая, ещё родите». Ни гроба, ни имени, ни дня, ни собравшихся, ни одного человека, который сказал бы вслух: у тебя умер ребёнок. Мужу, кстати, тоже ничего: у него, по общему мнению, вообще ничего не произошло, он же просто рядом стоял.
Это и есть запрещённое горе в чистом виде. Не «люди злые» — люди как раз хотят как лучше. Просто процедуры нет. И там, где нет процедуры, горе не имеет способа состояться и деться.
Человек, которого все считали мразью
Самый неудобный случай оставлю на конец египетского блока.
В Туринском судебном папирусе (Турин, Cat. 1875) записан процесс по заговору против Рамсеса III — так называемому «гаремному заговору». Судили женщин из гарема, чиновников, военных. Приговоры — казнь либо «самоубийство» на месте суда. И вот деталь, ради которой я это привожу: часть осуждённых записана в протоколе под подменными именами. Не под своими. Им дали клички вроде «Ра его ненавидит», «Зло в Фивах».
Понимаешь, что это? Это удар не по телу — по Рену. По имени. Египетская казнь высшей категории: тебя не просто убивают, тебя стирают из реестра. Настоящее имя вычёркивается, вместо него ставится проклятие. Никто и никогда не произнесёт над тобой правильного имени — а без произнесения имени нет прт-хру, нет кормления, нет посмертия. Ты уничтожен окончательно.
То же делали с Хатшепсут: примерно через два десятилетия после её смерти её картуши стёсывали с монументов в Дейр эль-Бахри, изображения сбивали, имя заменяли именами Тутмосов. То же — с Эхнатоном и его богом.
Государство умеет запрещать оплакивание. Оно это делает не метафорически, а зубилом.
Но вот что странно.
В тайнике Дейр эль-Бахри (DB320), найденном в 1881 году, — том самом, куда жрецы XXI династии перепрятали царские мумии, — лежит тело, известное как Неизвестный Человек E. Оно не забальзамировано нормально: внутренности на месте, разреза нет, тело просто засыпано натроном. Оно завёрнуто в овечью шкуру — материал ритуально нечистый, оскорбительный. Руки и ноги были связаны. Лицо искажено.
Исследование 2012 года (Захи Хавасс с соавторами, публикация в BMJ) показало: этот мужчина 18–20 лет по Y-хромосоме прямой родственник Рамсеса III — вероятно, сын. Наиболее популярная версия: это Пентауэр, царевич, участник того самого заговора, приговорённый и, судя по следам на шее, удавленный.
И теперь считай. Его осудили. Его, вероятно, лишили имени. Его завернули в нечистую шкуру и связали — то есть оскорбили посмертно нарочно, демонстративно.
И всё равно его тело сохранили. Забальзамировали пусть кое-как — но натроном. Положили — пусть в шкуре — но положили. И спустя три века перенесли в тайник вместе с царями. Кто-то тащил этот свёрток через горы Фиванского некрополя и уложил его рядом с Рамсесом II, Сети I, Тутмосом III.
Кто-то не согласился с приговором.
Я не знаю, кто это был. Мать? Она была среди осуждённых. Слуги? Жрец, которому стало не по себе? Мы никогда не узнаем. Но факт остаётся: даже в государстве, которое умело стирать имена профессионально, находился человек, который делал для «мрази» то, что мог, — тайно, коряво, в овечьей шкуре, но делал.
Если ты сейчас хоронишь того, кого все вокруг считают заслужившим, — знай, что у тебя древняя компания.
Почему непризнанное горе застревает
Теперь механика — через египетскую систему, потому что там она видна с неприятной ясностью.
Мёртвому для перехода нужны две вещи, которых он сам себе дать не может: обряд и произнесённое имя. Живому для завершения нужны те же две вещи. Это не совпадение — это один и тот же механизм, работающий с двух сторон.
Обряд делает три работы, и все три невыполнимы в одиночку.
Он даёт форму. Пока горе не оформлено, оно не имеет границ. У него нет начала — потому что не было объявлено. Нет пика — потому что не было дня, в который положено выть. Нет конца — потому что то, что не начиналось, не может кончиться. Это чистый Исфет: не боль, а боль без берегов. Растворённое, размазанное ровным слоем по всей жизни.
Он даёт свидетеля. Ритуал по определению публичен — хотя бы на двух человек. Египетский плач требовал двух женщин с написанными на плечах именами; погребение требовало процессии; поминовение требовало того, кто произнесёт имя вслух. Горе, которое никто не видел, не становится реальным событием. Оно остаётся внутренним шумом, а внутренний шум не иссякает.
Он даёт точку. «Это случилось. В этот день. Мы это признали». Без точки психика не переключает регистр. Она продолжает держать связь в статусе действующей — как процесс, который отработал, но не отпустил дескриптор и висит в системе, занимая память.
Дальше — Рен. Имя.
Запрещённое горе — это почти всегда запрет на произнесение имени. Ты не можешь сказать вслух: «Сегодня годовщина Андрея». Не можешь ответить «умер мой», когда спрашивают, что случилось. Не можешь назвать нерождённую дочь по имени, потому что имени ей не дали, потому что «не положено давать имя тому, кто не родился».
А имя — это то, чем держится Ах. Не произнесённое имя оставляет мёртвого в подвешенном состоянии, а живого — в состоянии человека, который каждый день совершает маленькое предательство. Ты не просто скорбишь. Ты скорбишь и одновременно отрицаешь, что скорбишь. Это две противонаправленные работы в одном теле, и обе выполняются круглосуточно.
Отсюда Ка. Общая матрица привычек, маршрутов, вещей — та, что разбирается в нормальном горевании по слою в день со словами, — здесь не разбирается вообще. Потому что разбор требует признания. А признания нет. Поэтому его чашка стоит в шкафу восемь лет. Поэтому ты обходишь ту улицу. Поэтому ты не можешь смотреть на щенков.
И Иб — сердце. В Главе 125 Книги Мёртвых умерший произносит перед судом длинный перечень: чего он не делал. Он говорит правду о себе, потому что сердце всё равно на весах и врать бессмысленно — Иб знает. В запрещённом горе человек живёт в режиме постоянной лжи о собственном сердце. Не другим. Себе. «Мне не так уж плохо». «Мы давно разошлись». «Это же просто собака». Иб такое не глотает. Он просто перестаёт быть доступен — и человек обнаруживает, что не понимает, чего хочет, ни в чём другом тоже.
Как построить обряд, когда общественного нет
Дальше — практика. Она вся про одно: если процедуры не выдали, ты её делаешь сам.
Скажу сразу, без утешительства: обряд не сделает так, чтобы стало не больно. Он не отменит того, что тебя не пустили на похороны, и не даст тебе разрешения задним числом. Он делает ровно одно — придаёт горю форму, время и свидетеля. Иногда этого достаточно, чтобы оно перестало быть бесконечным. Иногда нет. Никаких обещаний.
Шаг 1. Назвать вслух, что именно ты потерял
Не «мне тяжело», не «что-то накрыло». Полная формулировка, произнесённая вслух, в пустой комнате, если больше негде:
«Умер Андрей. Мы прожили вместе восемь лет. Я его любила. Я его хоронить не поеду. Мне очень плохо».
Звучит нелепо. Работает. Первый акт любого обряда — называние. Пока вещь не названа, её нет в мире, есть только давление.
Отдельно для тех случаев, где имени нет: дай имя. Нерождённому ребёнку. Тому, кого ты называл только по прозвищу. Собаке, если тебе кажется, что кличка — это не имя. Имя — это Рен, и без него не работает ничего.
Шаг 2. Найти одного свидетеля
Одного. Не «рассказать всем» — это не про каминг-аут и не про то, чтобы взорвать чужие семьи. Тебе нужен ровно один человек, при котором ты можешь произносить имя вслух и не держать лицо.
Кто годится: старый друг вне общего круга; человек из другого города; терапевт; священник или практик, если такой есть и он не станет читать нотацию; иногда — незнакомый человек в интернете, ведущий тот же счёт.
Кто не годится: тот, кто отвечает «ну вы же развелись», «зато не мучился», «возьмёшь новую». Не потому, что он плохой. Потому что он не может быть свидетелем — он оценщик.
Если свидетеля-человека нет вообще — свидетелем становится письменный текст. Не дневник «мне грустно», а обращённая запись: имя, дата, что было, что кончилось. Написанное слово в египетской системе — не заменитель произнесённого, а его усиление. Бумага держит.
Шаг 3. Назначить день и место
Обряду нужны координаты. Не «когда-нибудь соберусь», а дата в календаре и точка на карте.
Место выбирается по одному критерию: оно связано с ним и доступно тебе. Могилы у тебя, скорее всего, нет — или есть, но ты не можешь туда прийти. Тогда: набережная, где вы гуляли. Скамейка. Кафе. Лес, где бегала собака. Комната.
Египетская опора здесь — кенотаф, пустая гробница. Египтяне отлично знали ситуацию «тело в одном месте, обряд в другом»: у царей были кенотафы в Абидосе, а частные лица ставили там стелы на «Террасе великого бога» — просто чтобы имя присутствовало рядом с Осирисом, независимо от того, где лежит тело. Тело — в Фивах, имя — в Абидосе, и работает всё именно через имя.
У тебя нет доступа к телу и могиле. Это не препятствие. Египтяне решили эту задачу четыре тысячи лет назад: обряду нужно место, а не тело.
Шаг 4. Сделать день
Минимальная рабочая конструкция:
- Приготовление. Убрать место. Помыться. Надеть то, что не наденешь просто так. Это не эстетика — это разметка: сейчас начнётся не быт.
- Приход. Дойти до места. Ногами, если возможно. Дорога — часть обряда.
- Называние. Вслух: имя, кем он тебе был, что кончилось. Полностью. Без сокращений.
- Приношение. Что-то реальное: еда, питьё, цветок, предмет. Египетская логика проста — мёртвому дают вещь, потому что вещь есть у живого и он от неё отрывает. Отрывать надо по-настоящему, иначе это жест.
- Плач. Если пойдёт — не мешай. Ты для этого сюда и шёл. Если не пойдёт — не выжимай. Плакальщицу нельзя изобразить самому себе.
- Свидетельство. Если свидетель есть — он говорит: «Я слышал. Он был. Тебе больно, и это правда».
- Завершение. Явная формула конца: «Твоё имя названо. Твой день был. Я иду дальше». И — уйти. Не сидеть ещё три часа.
- Стол. Поесть. Обязательно. Живые едят — этим они и отличаются.
Шаг 5. Назначить, когда будешь возвращаться
Обряд без периодичности превращается в разовый выброс. Назначь: раз в год, в такой-то день, я произношу его имя и ставлю стакан. Всё.
Это единственная честная сделка, которую можно заключить с непризнанным горем: ты даёшь ему законное место в календаре — оно перестаёт отнимать все остальные дни. Не отпустит совсем. Перестанет разливаться.
Разбор по типам: что именно нужно оформить
Механика одна, но точка боли у каждого случая своя, и обряд надо целить именно в неё.
Бывший супруг. Боль в том, что ты потерял его дважды — сначала живым, потом мёртвым. И общий вердикт: «вы же чужие». Оформлять надо не потерю смерти, а потерю целого куска собственной биографии: восемь лет твоей жизни теперь не подтвердит никто. Свидетель этих лет исчез. Называй в обряде именно это.
Тайная связь. Боль — в невозможности прийти. Ты стоишь у чужого забора, за которым идут похороны, куда тебе нельзя. Отдельно и жёстко: обряд здесь не должен превращаться в способ вмешаться. Не писать вдове. Не «рассказать правду». Кенотаф на то и кенотаф: своё место, свой день, свои слова, и чужая жизнь остаётся чужой.
Друг, о котором никто не знал. Иногда дружба была ближе, чем родство, но у неё не было официального статуса — «просто друг». Оформлять надо ранг: назвать вслух, кем он тебе был на самом деле, без снижения. «Он был мне брат» — так и говори.
Прерванная беременность, выкидыш, мертворождение. Оформлять надо существование. Не «утрату шанса» — существование конкретного человека, у которого была протяжённость в твоём теле и твоих планах. Дай имя. Заведи ему день. Тутанхамону было не стыдно положить в свою гробницу два маленьких гроба; тебе тоже незачем стыдиться.
И отдельно — тому, кто рядом: у него тоже умерло. Его горе непризнанно вдвойне.
Животное. Оформлять надо масштаб. Не «это была всего лишь собака», а: тринадцать лет ежедневного присутствия, тело, которое спало у твоей ноги, существо, которое встречало тебя каждый раз, как в последний. Абувтийу получил гроб, полотно и артель каменщиков. Твоя собака заслуживает как минимум произнесённого имени и дня в году.
«Плохой» человек. Самый тяжёлый. Он был мразью, и ты по нему плачешь, и от этого чувствуешь себя предателем — тех, кому он сделал плохо, и себя.
Здесь важно разделить две вещи, которые слиплись. Ты оплакиваешь не его поступки. Ты оплакиваешь связь — и, чаще всего, оплакиваешь то, чего теперь уже точно не будет: он не извинится, не объяснит, не станет наконец тем отцом. Пока он был жив, оставалась теоретическая возможность. Она умерла вместе с ним, и это отдельная утрата, и она настоящая.
Формула для такого обряда — не «прощаю» и не «он был хороший». Формула другая, и она честная: «Ты был тем, кем был. Я тебя не оправдываю. Я тебя оплакиваю. Это разные вещи.»
Живая утрата. Развод, деменция, зависимость, разрыв с ребёнком. Человек ходит по земле, а связь мертва. Хоронить некого, обряда нет — а ведь горе полное.
Египтяне, кстати, в аналогичном положении по браку: у них не было свадебного обряда. Брак заключался переездом и имущественным договором о содержании — и расторгался тем же способом, документом и разъездом. Никакой церемонии ни на входе, ни на выходе. Их это, судя по всему, устраивало — но у них была вся остальная плотная ткань ритуала, куда жизнь была вшита. У нас этой ткани нет, и голая юридическая процедура остаётся единственным, что вообще происходит.
Что оформлять при живой утрате: не человека — отношения. Хоронишь не его, а связь. Формула: «То, что было между нами, кончилось такого-то числа. Я это признаю. Он жив, и мы больше не мы». Обряд тот же: место, слова, приношение, конец.
Ошибки
Ждать разрешения. Оно не придёт. Никто и никогда не выдаст тебе справку, что твоё горе легитимно. Ты либо назначаешь его законным сам, либо носишь пожизненно.
Устраивать обряд как акт мести. Прийти на похороны, чтобы вдова знала. Написать всё честно в соцсети. Это не обряд, это боевые действия, и делаются они горем, а не тобой. Наутро будет только хуже, а мёртвому от этого ничего.
Ставить обряд вместо признания. Красивая свеча, красивые слова, а вслух так и не сказано: «Я его любила». Обряд без называния — театр.
Требовать от обряда исцеления. Он не лечит. Он даёт форму. Если ждать от него облегчения и не получить, добавится ещё и «у меня даже это не вышло».
Заводить обряд бесконечным. Свеча каждый вечер тринадцать лет — это не память, это открытая сессия. Годовщина. Один день. Достаточно.
Когда нужен не обряд, а специалист
Здесь моя область кончается, и я говорю это без всякой скромности — просто это разные инструменты.
Иди к психиатру или к терапевту, работающему с утратой, если:
- прошёл год и больше, а интенсивность та же, что в первую неделю;
- жизнь остановилась: не работаешь, не выходишь, не моешься — месяцами;
- появляются мысли уйти следом — любые, даже мимоходом. Это не тема для обряда. Это к врачу, сегодня;
- вечер держится только на алкоголе;
- в теле: не спишь, резко теряешь вес, боли без причины;
- ты не можешь произнести имя вслух даже наедине с собой, и от одной попытки начинается паника.
Запрещённое горе даёт осложнения чаще обычного — именно потому, что к нему по определению добавлена изоляция. Тут нечего геройствовать.
Вопросы к себе
- Кого я потерял? Полное имя, полная формулировка, вслух.
- Кем он мне был на самом деле — без снижения ранга и без оправданий?
- Кто запрещает мне горевать: люди или я сам их именем?
- Есть ли у меня хоть один свидетель? Если нет — что мешает его найти?
- Где моё место? Оно доступно?
- Какого числа мой день?
- Что я говорю себе про это горе такого, во что сам не верю?
- Не пытаюсь ли я обрядом что-то доказать живым?
Пёс Абувтийу получил гроб, царское полотно и гробницу, построенную артелью по приказу.
Кошка Та-Миу получила известняковый саркофаг и титул «Осирис, правогласная».
Две девочки, не прожившие ни дня, получили позолоченные гробы и место в гробнице отца.
Приговорённый заговорщик, лишённый имени и завёрнутый в овечью шкуру, всё равно оказался в царском тайнике — потому что кто-то не согласился.
Египтяне не были сентиментальнее нас. Они просто исходили из того, что если связь была — она была, и её надо оформить. Реестр общественного мнения тут не при чём: у них с этим справлялись зубилом, и всё равно кто-то нёс свёрток через горы.
Если тебе не выдали лицензию на твоё горе — не жди её. Дай имя. Найди свидетеля. Назначь день. Скажи вслух. Это то немногое, что действительно в твоих руках.