Часть русских заговоров дошла не через собирателей, а через сыск: их изымали при обыске, переписывали в дело, вырывали на допросе. Этот корпус даёт то, чего нет ни в одном этнографическом своде, — датированный чёрный пласт без цензурной правки. И он же требует особой осторожности: половина того, что там записано об обряде, сочинена не колдуном, а розыском.
Как текст попадал в дело
Механизм важнее любых частностей, потому что от него зависит, сколько веры конкретной странице.
Изъятое письмо. При обыске находили «тетрадку», «письмо», сложенную бумажку из-за пазухи или из ладанки. Такой предмет приобщали к делу и переписывали в протокол дословно, как улику. Это самый ценный вид записи во всём заговорном корпусе: реальный рабочий текст, с точной датой изъятия, известным владельцем, известным сословием и местом. Ни собиратель, ни цензор к нему не прикасались.
Расспросные речи. Обвиняемого спрашивали, и он говорил заговор по памяти, а подьячий записывал. Здесь уже потери: память, страх, желание смягчить, нежелание выдать полный текст.
Пыточные речи. То же, но под пыткой. Достоверность резко падает, и об этом ниже.
Показания доносчика и свидетелей. Пересказ услышанного, часто враждебный и почти всегда неточный. Пригодно как свидетельство о бытовании, а не как текст.
Различать эти четыре вида обязательно, и в публикациях документов вид обычно виден по формуляру: «а в письме том написано» — улика; «а в расспросе сказал» — речи; «а с пытки сказал» — пыточное.
Почему пыточные показания нельзя читать как описание обряда
Розыск не устанавливал истину. Он добивался признания — того признания, которое соответствовало составу обвинения. Отсюда всё остальное.
Вопросы были наводящими. Спрашивали не «что ты делал», а «на кого наговаривал», «с кем сообщался», «от кого перенял», «был ли договор с нечистым». Ответ вынужденно принимал форму вопроса. Описание обряда в пыточной речи — это конструкция, собранная из ожиданий следователя и того, что подследственный счёл приемлемым признать.
Боль диктует ответ. Дыба, встряска, кнут, огонь. Человек говорит то, что прекращает муку. Признание в договоре с дьяволом, в полётах, в сношениях с бесами появляется там, где о нём спросили, и не появляется там, где спрашивали только про травы и слова.
Оговор сообщников. Под пыткой называли имена — соседей, родню, знакомых. Полученные так «сети колдунов» существуют в деле, а не в жизни.
Самооговор. Признаться в меньшем, чтобы избежать большего, — обычная стратегия. Отсюда рассказы, подогнанные под то, чего от человека ждут.
Формуляр писца. Речь записывал подьячий по канцелярской форме, приводя живую сбивчивую речь к протокольным оборотам. Говор и интонация исчезают полностью.
Практический вывод жёсткий. Текст, изъятый как улика, — свидетельство. Обрядовое описание из пыточной речи — свидетельство о том, что считали правдоподобным в суде, а не о том, что делали. Строить по нему порядок работы нельзя. Пользоваться им можно для другого: он показывает круг представлений эпохи — чего боялись, что вменяли, какая картина колдовства была в ходу у властей и у соседей.
Чем этот корпус отличается от этнографического
Датировка точная. У этнографической записи есть год фиксации, но не возраст текста. У дела есть день изъятия, и текст заведомо существовал раньше.
Цензуры нет. Материалы сыска публиковались как исторические документы уголовного производства, и благочестивая правка их почти не коснулась. Именно поэтому здесь уцелело то, что вычищено из дореволюционных этнографических изданий: отречение, обращение к нечистой силе, порча на смерть, телесная присуха. О том, как выглядит цензурная дыра в этнографическом своде, — отдельная статья.
Известна социальная среда. В делах видно, кто работал: дворовые люди, стрельцы и солдаты, посадские, попы и дьячки, отставные, женщины из прислуги. Это опровергает представление, будто заговором занималась только глухая деревня.
Смещён состав. В дело попадает не то, что распространено, а то, на что донесли. Отсюда перекос: густо представлены порча на начальство и на государя, присуха и отворот, тексты на подход к сильному человеку, на суд, на карты и на торг. Лечебное всплывает в основном тогда, когда больной умер или лечение обернулось бедой. Судить по делам о повседневном обиходе знахарства нельзя.
Названа цена. Этнография о наказании молчит, документы сыска — нет. Битьё кнутом, вырывание ноздрей, ссылка, монастырское заточение, в тяжёлых случаях смертная казнь, включая сожжение. Законодательство петровского времени прямо предусматривало казнь за чародейство и договор с дьяволом, а в первой трети XVIII века вышел указ, назначавший за волшебство сожжение. Это не мораль, а факт обстановки: работавшие тогда знали, чем рискуют, и потому берегли тетради и не показывали их посторонним.
Что оттуда стоит брать
- Изъятые письма — как эталон настоящего рабочего текста. Смотри пропорции: длину зачина, объём перечисления, полноту закрепки. Ранние изъятые тексты плотные и избыточные, без единой объяснительной фразы.
- Носильные бумаги. Многое из изъятого не читалось, а носилось: зашитое в одежду, в шапке, в ладанке. Этот класс работы в полевых записях почти не представлен — его не показывали.
- Чёрный строй. Зачин «не благословясь, не перекрестясь», выход задним ходом, отказ от «аминя», обращение к тому, кого не называют. Уцелел практически только здесь и в рукописных тетрадях. Об устройстве — в статьях о чёрном заговоре.
- Бытовые задачи. Подход к начальству, суд, торг, игра, служба. Тексты этого рода дела сохранили лучше всех прочих источников.
- Даты для проверки. Оборот, встреченный в поздней записи, можно проверить по раннему судебному материалу: есть — значит ядро, нет — значит нарост. Тот же приём работает и с ранними рукописными сводами, о чём в статье о Топоркове.
Как читать публикацию дела
- Найди формуляр. Определи, что перед тобой: улика, расспрос, пытка или донос. Дальнейшее чтение зависит только от этого.
- Отдели текст заговора от протокола. Писец вводит его оборотами вроде «а в письме написано сице»; всё до и после — канцелярия.
- Читай вопросы, а не только ответы. Там, где вопросы сохранены, видно, что именно навязано формой допроса.
- Смотри на состав обвинения. От него зависит, о чём спрашивали, и, следовательно, о чём говорил обвиняемый.
- Не переноси обрядовые подробности из пыточной части в свою работу. Слова из улики — можно; описание действий из-под кнута — нет.
- Учитывай орфографию писца. Это не говор колдуна, а приказная норма. Что при переносе можно менять, разобрано в статье о диалекте в записях.
Слепые пятна
Выжившее — не типичное. Дела сохранились неравномерно, публиковались выборочно. Отсутствие текста в делах ничего не доказывает.
Голос знающего слышен через двух посредников — следователя и писца. Прямой речи там нет нигде, кроме изъятых бумаг.
Мотив доноса искажает всё дело. Значительная часть обвинений в колдовстве вырастала из соседской вражды, имущественных споров, семейных счетов. Читая дело, всегда полезно спросить, кому была выгодна расправа, — и не принимать обвинительную картину за описание реальной практики.
Соблазн драмы. Судебный материал читается увлекательно, и это опасно: сильные подробности пыточных речей запоминаются лучше, чем сухие строки улики, а веры им как раз меньше всего.