Четыре имени, которые постоянно стоят рядом в списках литературы, но означают четыре разных способа добыть материал: археографию, диалектологию, сплошной региональный свод и корреспондентскую сеть. Разобравшись, какой способ что даёт и чего не даёт, ты перестанешь брать из этих изданий одно и то же и начнёшь брать из каждого своё.
Срезневский: рукопись как источник
Фамилия звучит в разговоре о заговорах дважды и по разным поводам, и путать эти поводы не стоит.
Одна линия — словарная. Древнерусский материал, собранный и расписанный по памятникам, даёт единственный надёжный способ проверить тёмное слово в заговоре: не догадываться о значении, а посмотреть, как это слово употреблялось в письменности. Для практика, который бьётся над непонятным оборотом в записи, это рабочий инструмент, а не академическая роскошь.
Другая линия — археографическая. Экспедиции за рукописями на Русский Север, описание книжных собраний Олонецкого края и Поморья. Заговорные тетради попадают в такие описания не как фольклор, а как часть рукописной книжности — рядом с лечебниками, травниками, апокрифами, гадательными книгами. И это ровно то соседство, в котором они бытовали на самом деле.
Что берёшь отсюда: привычку смотреть на заговор как на книжный текст, у которого есть носитель, почерк, датировка и владелец. Из этой привычки вырастает всё серьёзное источниковедение заговора — и линия рукописных публикаций, о которой в статьях о Виноградове и Топоркове.
Добровольский: точность звука
Смоленский этнографический сборник — многотомный, собиравшийся годами, охватывающий песни, сказки, обряд, поверья, говор и заговоры вместе. Собирал его человек, который параллельно составлял областной словарь своего края, и это решает всё.
Записи Добровольского фонетически точны. Аканье, дзеканье, местные формы, ударения — передаются, а не выправляются. Для заговора это критично: жанр держится на звуковом сцеплении, и нормализованная запись теряет рабочую часть, оставляя смысл. Подробно об этом в статье о диалекте в записях собирателей.
Второе достоинство — контекст. Заговоры стоят среди поверий, рассказов о колдунах, описаний обряда, детских приговоров и загадок. Видно, как текст живёт: кто его говорит, по какому случаю, что при этом делает.
Что берёшь отсюда: звучание и западнорусский строй. Смоленщина — переходная зона, и её материал показывает, как одна и та же формула выглядит на границе великорусского и белорусского.
Рабочий текст, выстроенный по канону западных записей:
Устану я, раб имярек, поранёхонько, умыюсь белёхонько, выйду за ворота на восточную сторону.
>
Стоит на восточной стороне древо, на том древе три ветки: одна ветка золотая, другая серебряная, третья медная. Сидит на золотой ветке птица, держит в клюве иглу, в игле нитку шёлковую.
>
Птица шьёт — не отшивается, нитка вяжет — не развязывается: так бы и у раба имярек кровь замкнулась, рана зашилась, боль унялась, а щепота, ломота и урок пошли на сухой лес, на голый камень, где ни зверь не ходит, ни птица не летит.
>
Ключ да замок словам моим, замок в землю, ключ в воду. Аминь, аминь, аминь.
Романов: белорусский корпус целиком
Многовыпускной белорусский сборник, собиравшийся десятилетиями по могилёвско-витебским местам, дал крупнейший корпус белорусских заговоров — и один из выпусков был отдан заговорам, апокрифам и духовным стихам вместе. Такое соседство в одном томе не случайность издателя: это три состояния одного книжно-устного материала, и разбирать их порознь бессмысленно.
Практику этот массив нужен по двум причинам.
Он полнее великорусского по лечебному пласту. Заговоры от «прыстрэку» (сглаза), от «падвею» (порчи, насланной ветром), от переполоха, от «залатніка» (женской болезни), от «сухотаў» — целые разряды, которые в великорусских сводах представлены беднее, а иногда только намёком.
Он меньше отредактирован. Материал шёл в печать как местный, окраинный, и внимание цензора к нему было слабее. Чёрный и телесный слой сохранился полнее.
Отдельно: граница между «русским» и «белорусским» заговором здесь условная. По обе стороны позднейшей административной черты одна традиция с общими формулами и общими персонажами. Брать белорусский текст в работу и переносить его на великорусскую почву можно свободно — расхождения там на уровне лексики, а не устройства.
Шейн: паспорт и сеть
Собиратель другого склада: организатор. Он строил корреспондентскую сеть — учителя, священники, студенты, местные грамотеи по всей округе, — и требовал от неё записи по правилам. Отсюда два его многотомника: один по северо-западным губерниям, другой по великорусскому материалу вообще.
Главная ценность этих изданий — паспортизация. Уезд, деревня, кто записал, часто от кого, иногда возраст и занятие информанта. Такого качества помет в XIX веке почти ни у кого больше нет, и именно эти издания годятся тогда, когда тебе нужно не просто «в северных записях», а точная привязка приёма к месту.
Второе достоинство — объём и разнородность. Обрядовые песни, свадьба со всей её защитой от порчи, календарь, детский фольклор, причитания, заговоры. Заговор здесь стоит в обрядовом ряду, и видно, в какие моменты жизни он вставлен.
Слабое место — обратная сторона сети: между текстом и издателем есть посредник. Корреспондент мог править, дописывать, присылать не своё, а вычитанное из книги. Шейн с этим боролся требовательностью к записи, но полностью такую вещь не устранить. Признаки перепечатки и приписанного паспорта разобраны в статье о пометах и паспорте записи.
Как распределять работу между ними
- Тёмное слово — в древнерусский словарный материал. Не гадай о значении, проверь по употреблению.
- Звучание и ритм — в смоленский сборник и вообще в записи диалектологов. Оттуда берётся, как текст звучал, а не только что в нём сказано.
- Редкие лечебные разряды — в белорусский корпус. Там есть то, чего в великорусских сводах нет.
- Точная география приёма — в издания с полным паспортом. Один текст с уездом и деревней стоит трёх без помет.
- Обрядовая рамка — в многотомники, где заговор стоит внутри свадьбы, календаря и родин.
- Строй и полнота закрепки — в рукописные публикации, не сюда. Полевые записи почти всегда короче тетрадных.
Общее слепое пятно
У всех четырёх линий один и тот же провал: вредоносное и договорное. Порча, отречение, обращение к нечистой силе, договор с лесным и водяным хозяином информантами постороннему не проговаривались, а если проговаривались — до печати доходили редко. Тот, кто судит об объёме чёрного пласта по этим изданиям, будет уверен, что его почти не было. Восстанавливается он по двум другим типам источника: по рукописным тетрадям, где владелец писал для себя, и по следственным делам, где текст изымали как улику. Об этом отдельные статьи.
Второй общий провал — женский лечебный и родильный пласт. Собиратели были мужчины, доступ к повитухам и бабкам у них был хуже, чем к пастухам и охотникам. Пропорции в изданиях отражают не традицию, а условия сбора; путать одно с другим — самая частая ошибка при чтении старых сводов.