Стригой: румынский мертвец

Стригой (рум. strigoi) — румынский неупокоенный мертвец, встающий из могилы, чтобы душить родню и сводить в могилу за собой. Это румынский родственник балканского вампира, и он ближе к живому народному поверью, чем к литературному Дракуле. У стригоя два лица — мёртвый и живой, — и различить их важно. Разбирать надо и само поверье, и обряды против него, и стоящую за ним изнанку.

Кто такой стригой

Слово strigoi (от лат. striga — «ведьма, ночная птица») в румынском обиходе покрывает два разных, хоть и связанных существа, и путать их не надо.

Strigoi mort — мёртвый стригой. Это неупокоенный покойник, встающий из могилы: румынский вампир в узком смысле. Он и есть главная тема.
Strigoi viu — живой стригой. Это живой человек, наделённый вредоносной силой: ведьма или колдун, чья душа выходит по ночам вредить, а после смерти он-то и делается мёртвым стригоем. Живой стригой ближе к ведьме, чем к вампиру.

Связь между ними прямая: из живого стригоя (или из дурно умершего) выходит стригой мёртвый. Оттого поверье и следит за тем, кто и как умер.

Кто становится мёртвым стригоем

Как и балканский вампир (об этом отдельная статья), стригоем делается не всякий, а тот, чья смерть или рождение «неправильны».

«Нечистая» смерть — самоубийца, некрещёный младенец, умерший без покаяния, убитый, проклятый, умерший от насилия.
Рождение с приметой — родившийся в сорочке, с зубами, с хвостиком, «седьмой ребёнок» одного пола; те же метки, что метят и талтоша, и здухача, — но при дурной смерти оборачивающиеся бедой.
Живой стригой — колдун и ведьма при жизни.
Нарушение над телом — если через покойника перескочило животное, если не соблюли обряд погребения (тот же строгий запрет, что на Балканах).

Стригой, как и балканский вампир, — свой недавний мертвец, и приходит он прежде всего к своей семье: к вдове, к детям, к скоту двора.

Как он даёт о себе знать

Признаки «стригоевой» беды в румынских записях те же, что у балканского вампира:

в семье или на одной улице идут смерти подряд, чаще по родству; умирающие жалуются, что покойник приходил, наваливался, душил;
скот чахнет, пропадает молоко, кони по утрам в мыле;
по ночам возня, стуки, видят умершего у дома;
над свежей могилой земля оседает, «дышит», из неё выходит дух.

При вскрытии подозрительной могилы «уликами» служили те же признаки, что напугали австрийские комиссии на Балканах: тело «нетленно», румяно, раздуто, с «кровью» у рта, «отросшими» ногтями и волосами, повёрнуто или сдвинуто. Всё это, как и там, — обычные стадии разложения (об этом в балканской статье о вампире), а не свидетельство хождения.

Обряды против стригоя

Румынская борьба со стригоем делится, как и балканская, на упреждающую и истребляющую.

Упреждающие — при погребении подозрительного:

Стеречь тело до похорон, не подпуская животных.
Класть обереги — чеснок (им мазали рот, лицо, углы дома), зёрна проса или мака в гроб (стригой обязан считать зёрна и увязнет до рассвета), колючий шиповник и боярышник.
Класть тело лицом вниз, подрезать жилы, связывать, вкладывать в рот чеснок или камень.
Вбить в тело или в могилу кол из боярышника, ясеня; иногда пробить сердце гвоздём, воткнуть серп над телом.

Истребляющие — когда беда уже пошла:

Найти могилу — по осевшей земле, по «нетленному» телу.
Пробить сердце колом, а по особо тяжёлым случаям — вынуть сердце, сжечь его, а пепел дать выпить заболевшим родичам как лекарство от «выпитой» стригоем жизни. Это специфически румынская, документированная в этнографии крайность.
Сжечь тело целиком, пепел развеять или зарыть на распутье.

Отдельная фигура — тот, кто умеет распознавать и истреблять стригоев; в некоторых краях верили, что видеть их могут родившиеся в сорочке или потомки стригоя.

Стригой против Дракулы

Как и с балканским вампиром, тут надо развести живое поверье и литературу.

Живой стригой — крестьянский, домашний мертвец: свежий, раздутый, встающий из своей могилы, душащий родню, боящийся чеснока, боярышника и счёта зёрен, истребляемый колом и огнём. Никакого замка, аристократизма, укуса в шею как главного знака, страха солнца и обращения жертв в вампиров.

Дракула Брэма Стокера (1897) — литературный образ, соединивший балкано-румынское слово и поверье с фигурой валашского воеводы Влада Цепеша (Влада Дракулы), к народному стригою отношения не имеющего: Влад был жестоким, но вполне земным правителем XV века, и «вампиром» его сделал роман, а не фольклор. Всё «дракуловское» — литература и кино XIX–XX веков.

Румыния, к слову, живёт с этим расхождением наглядно: замок Бран и «дракула-туризм» — это про Стокера и приезжих, а стригой из быличек — про село; и то и другое существует, но это разные предметы.

Текст: закрепление могилы стригоя

Над могилой подозрительного покойника читали закрепку — чтобы лёг и не вставал. По строю: называние, запрет вставать, счёт зёрен, привязка к невозможному. Ниже переложение по-русски, по канону.

Текст под закрепление могилы: называние, запрет, счёт, отпуск к покою:

Лежи, покойный, где положен, спи, где уложен: землёй укрыт, крестом закрыт, чесноком запечатан. Тут тебе дом, тут постель.

Не вставать тебе, не ходить, ни к жене, ни к детям, ни к скотине. А проснёшься — считай зёрна, что при тебе насыпаны: по одному, до последнего, а не сочтёшь — петух пропоёт, и снова тебе не встать.

Пойдёшь домой тогда, когда сухой боярышник этот листом оденется, — а тому не бывать. Заперто, сказано, кончено.

Признаки отклика и граница

Отклик читали по тому, прекратились ли смерти в семье и на улице после того, как могилу «закрепили» или тело истребили. Совпадение — брали за доказательство.

Граница — та же, что у балканского вампира, и она тяжёлая. «Смерти подряд по родству» — это картина эпидемии: тиф, туберкулёз, чума, дифтерия идут именно так, по дворам и семьям, и умирающий в жару вправду видит у постели недавно умершего родича. Вскрывать могилы и возиться с заражёнными телами — ровно то, что гнало заразу дальше; а вынуть «сердце» и дать выпить его пепел больным — прямой путь передать им то, от чего умер покойник. Так что борьба со стригоем, если смотреть трезво, часто убивала быстрее, чем сам «стригой». Поверье стоит знать целиком — как устройство страха и как памятник; принимать его причину и повторять его обряды — нельзя, а закон и вовсе запрещает.