В «Речах Гримнира» есть строфа, которую надо читать не как поэзию, а как смету.
«Пятьсот дверей и ещё сорок, думаю я, в Вальхалле; восемьсот эйнхериев выйдут из одной двери разом, когда пойдут биться с волком».
Возьми калькулятор. Пятьсот сорок дверей, по восемьсот бойцов из каждой — четыреста тридцать две тысячи человек. Один залп.
Теперь спроси себя: зачем зданию пятьсот сорок дверей? Не для входа — входить можно и в одну, тем более что мёртвые прибывают по одному, а не толпой. Пятьсот сорок дверей нужны для одновременного вывода личного состава. Это не про гостеприимство. Это норматив эвакуации.
Вальхалла — не награда. Вальхалла — казарма с пропускной способностью, рассчитанной на один-единственный день.
И вот тут начинается разница с Египтом, которая куда глубже, чем «у них рай для воинов, а у нас суд с весами». Разница в том, по какому признаку тебя туда берут. У скандинава посмертие определяется тем, как ты умер. У египтянина — тем, как ты жил. Это два несовместимых принципа отбора, и то, что из них вытекает, расходится до самого основания.
Крыша из щитов
Сначала опись. «Речи Гримнира», строфы 8–10, дают устройство зала подробно, и подробности говорящие.
Зал стоит в Гладсхейме, он золотой, издалека блестит. Стропила — копья. Кровля — щиты. На скамьях разбросаны кольчуги. Перед западной дверью висит волк, над ней парит орёл.
Дом построен из снаряжения. Не из брёвен, обшитых оружием для красоты, — из оружия как из строительного материала. Щит на крыше не украшение, щит держит дождь. Копьё в стропилах не трофей, копьё несёт нагрузку. Здание сообщает о себе всё, что нужно знать, самим фактом того, из чего оно сделано.
Снабжение — автономное. На крыше стоит коза Хейдрун, объедает ветви дерева Лерад, и молоко её — мёд, наполняющий чан, из которого пьют все эйнхерии до полного насыщения, каждый день. Рядом олень Эйктюрнир грызёт то же дерево, и с его рогов капает вода в источник Хвергельмир, откуда идут все реки мира.
Еда: повар Андхримнир варит вепря Сэхримнира в котле Эльдхримнир. Вепря варят каждый день и съедают, а к вечеру он снова цел.
Останови и подумай, что это за система. Коза даёт бесконечный мёд. Вепрь регенерирует за ночь. Ресурс не расходуется — он сбрасывается в исходное состояние. Вальхалла работает как замкнутый контур, в который ничего не поступает извне и из которого ничего не выходит.
И ещё одна деталь, которую я считаю ключевой ко всей фигуре Одина: сам он не ест. Всё, что ставят перед ним, он отдаёт волкам Гери и Фреки, а живёт на вине. Хозяин зала, где вечно едят, не ест.
Одина не питает то, что питает его армию. Он тут не пирует. Он сидит на объекте.
Их убивают каждое утро, и это распорядок
Дальше — расписание, и оно не то, что рисуют в популярных пересказах.
Эйнхерии не пируют вечно. Их день устроен так: они выходят во двор, бьются друг с другом и убивают друг друга. Потом встают, едут домой и садятся пить.
Каждый день. Насмерть. С теми же людьми, с которыми вчера пили.
Название «эйнхерии» разбирают по-разному, но чаще всего — «те, кто сражаются в одиночку», или «единственные бойцы», или «принадлежащие одному войску». Как ни разбирай, в имени зашита функция, а не статус. Это не «блаженные». Это личный состав.
Теперь сложи всё вместе. Вепря варят и он снова цел. Мёд не кончается. Воины убивают друг друга и встают. Каждый элемент системы вечером возвращается в утреннее состояние.
Вальхалла ничего не производит. Она поддерживает.
И тут я хочу, чтобы ты вспомнил египетскую ночную ладью. Там тоже цикл, тоже каждую ночь одно и то же, тоже Апопа рубят в седьмом часу и он назавтра снова целый. Похоже? Похоже — ровно до одного пункта.
Из египетского цикла что-то выходит. В двенадцатом часу ладья входит в тело змея с хвоста и выходит из пасти, и из неё выходит уже не старый Ра, а Хепри — утреннее солнце. Каждую ночь на конвейере производится рассвет. Цикл имеет продукт.
Из Вальхаллы не выходит ничего. Вепрь сварен и цел, воины убиты и целы, чан полон. Завтра то же самое. Продукта нет.
Это не цикл. Это режим ожидания. Система работает вхолостую, поддерживая боеготовность, пока не наступит день, ради которого её построили. И тогда, один раз, откроются пятьсот сорок дверей.
Половина достаётся Фрейе, и никто не знает почему
Теперь то место, где привычная картинка разваливается, и я не собираюсь её склеивать.
«Речи Гримнира», строфа 14: «Фольквангр — девятый, и там Фрейя решает, кому где сесть в зале; половину павших она выбирает каждый день, а другая половина — у Одина».
Половину. Каждый день.
То есть половина всех, кто пал в бою, идёт не к Одину. Они идут к Фрейе, в Фольквангр, в её зал Сессрумнир. Снорри эту строфу приводит и никак не объясняет. Никто не объясняет. Нет ни одного текста, где сказано, по какому признаку делят, кто выбирает первым, что происходит с теми, кого взяла Фрейя, воюют ли они, пьют ли, зачем они ей вообще.
Ноль. Половина скандинавских павших уходит в полную темноту.
И это не единственная дыра. В «Саге об Эгиле» дочь Эгиля Торгерд объявляет, что не притронется к еде и отправится к Фрейе — женский маршрут, к бою отношения не имеющий.
Утонувшие идут к Ран, морской великанше с сетью. Тот же Эгиль в «Утрате сыновей» говорит, что Ран его обобрала — сын утонул. А в «Саге о Фридтьове» люди берут с собой золото, чтобы не явиться к Ран с пустыми руками: если тонешь, надо чем-то расплатиться при входе.
А в «Песни о Харбарде» Один, дразня Тора, бросает: «Одину достаются ярлы, что падают в битве, а Тору — род рабов».
Прочитай ещё раз. Не по храбрости. По сословию. Раб может биться и умереть с оружием в руках — и всё равно пойдёт к Тору, потому что он раб. Это, конечно, издёвка в перебранке, и всерьёз строить на ней систему нельзя. Но она показывает, что критерий отбора у самих скандинавов был плавающим, и они это знали.
Собери итог. Куда ты попадёшь после смерти, зависит от: способа смерти (бой, вода, болезнь), сословия, пола, того, кто из выбирающих окажется первым, и полной неизвестности насчёт того, по какому признаку Фрейя берёт свою половину.
Не зависит ни от чего, что ты сделал.
Валькирия за ткацким станом
И раз уж речь о выборе — про тех, кто выбирает.
Само слово valkyrja разбирается прозрачно: valr — павшие, груда убитых на поле; kjósa — выбирать. Выбирающая мёртвых. Не «дева-воительница». Не «проводница». Селекционер.
В «Речах Гримнира», строфа 36, их перечисляют поимённо — Христ, Мист, Скеггьёльд, Скёгуль, Хильд, Труд, Хлёкк, Херфьётур, Гёль, Гейрёлуль, Рандгрид, Радгрид, Регинлейв — и они носят эль эйнхериям. Официантки.
А теперь открой «Сагу о Ньяле», сто пятьдесят седьмую главу, «Песнь Дёрруда». Человек по имени Дёрруд видит в Страстную пятницу 1014 года, в день битвы при Клонтарфе, как двенадцать женщин входят в постройку и садятся за ткацкий стан.
Основа станка — человеческие кишки. Грузила — отрубленные головы. Челнок — стрела. Бёрдо — меч. И они ткут, и поют, и в песне говорится: мы ткём ткань войны, и мы решаем, кто падёт.
Одно слово, два образа. Милые девы с рогами эля — и двенадцать женщин, ткущих поле боя из кишок.
Меня в этом контрасте цепляет не жуть. Меня цепляет, что второй образ описывает работу, а первый — обслугу. Валькирия у станка не выбирает из уже павших. Она ткёт саму битву: кто ляжет, определяется до того, как мечи скрестились. Исход соткан, люди только исполняют узор.
Через египетскую оптику это читается сразу — и читается как чистый Исфет. Не потому что кровь и кишки; в Египте крови хватает, Сехмет выкашивала человечество, пока не напилась пивом с охрой. А потому что здесь у мёртвого нет речи. С ним ничего не согласовывают, его ни о чём не спрашивают, он не даёт показаний. Его вписали в ткань. Он узор.
В Чертоге Двух Истин мёртвый говорит. Это его главное действие. Он произносит сорок два отрицания, называет сорок два имени, обращается к собственному сердцу. Египетская сцена суда — единственная в древнем мире картина посмертия, где у покойника есть право голоса. Буквально.
Отсюда и титул.
Маа-херу: голос, который проверили
Египетский оправданный мёртвый называется маа-херу. Это словосочетание ставят после имени, как звание, и пишут его на каждом гробе, на каждой стеле, миллионы раз за три тысячи лет.
Переводят обычно «правогласный» или «оправданный». Буквально: маа — истинный, верный, соответствующий (тот же корень, что в Маат); херу — голос.
Истинный голосом. Тот, чья речь оказалась верной.
Разбери, что это значит технически. Мёртвый входит и делает заявление: я не творил Исфет, я не крал, я не убивал, я не обвешивал, я не отводил воду от чужого поля, я не гасил горящий огонь в его срок. Сорок два пункта, каждому судье своё, каждого судью надо назвать по имени и по городу.
Заявление проверяется. Иб — сердце — кладут на весы против пера Маат. Сердце знает, как всё было на самом деле, потому что оно в этом участвовало. Тот стоит с палеткой и записывает результат. Анубис держит отвес и следит за язычком.
И если заявление подтвердилось — ты маа-херу. Твой голос признан истинным.
Теперь сравни с valr. Скандинавский мёртвый — выбранный, объект чужого действия. Тебя взяли. Египетский мёртвый — проверенный: ты дал показания, их сверили.
Разница между «меня выбрали» и «мои слова проверили» — это, по сути, вся разница между двумя цивилизациями.
Но у египтян был чит-код
Здесь я обязан испортить свою же красивую картинку, иначе получится агитка.
Египетская система с судом имела встроенный обход, и им пользовались все, кто мог себе позволить.
Тридцатая глава Книги Мёртвых, вариант B. Обращение к собственному сердцу: «Сердце моё матери моей, сердце моё матери моей, сердце моё бытия моего! Не восставай против меня свидетелем, не выступай против меня в суде, не будь враждебно мне перед хранителем весов… Не заставляй имя моё смердеть перед Владыкой».
Прочитай это трезво. Подсудимый просит главного свидетеля обвинения — свою же память, свою же совесть — молчать на процессе.
И глава эта не философская. Она прикладная: её вырезали на скарабее из зелёного камня, скарабея клали мумии на грудь, на место сердца, в бинты. Заказчик покупал себе амулет с текстом, который затыкает рот его собственному сердцу.
Тысячи таких скарабеев в музеях мира. Не редкость — стандартный элемент погребального комплекта Нового царства.
Теперь честно ответь на вопрос: что тогда на самом деле фильтровал египетский суд?
Мой ответ такой, и он неприятный. Он фильтровал оснащённых. Скарабей стоит денег. Свиток Книги Мёртвых стоит денег — хороший, с виньетками, с правильно вписанным именем, стоит очень больших денег. Знание сорока двух имён требует грамотности и доступа к тексту. Крестьянин из Дельты в суд входил, скажем прямо, без адвоката.
Так что не стоит умиляться. Обе системы фильтруют, и обе фильтруют не по добродетели: скандинавская — по обстоятельствам смерти и сословию, египетская — по обстоятельствам жизни и платёжеспособности.
Но разница всё-таки остаётся, и она принципиальная. В скандинавской системе нет самой процедуры. Нечего обходить — нечего и обходить. А египетская процедура существует, и то, что её обходили, доказывает лишь, что она была реальна: обходят только то, что работает. Никто не покупает амулет от несуществующего суда.
Как ты умер против как ты жил
Свернём в одну точку.
Скандинавский критерий — событийный. Он реализуется в одну секунду, в момент смерти, и вся предшествующая жизнь на него не влияет. Ты можешь быть последней сволочью и попасть в Вальхаллу, если умрёшь с оружием в руках. Ты можешь быть Бальдром — лучшим существом мира — и попасть в Хель, потому что тебя убила ветка омелы не в бою.
Это не несправедливость. Это другая физика. Система измеряет не тебя, а обстоятельство.
Египетский критерий — накопительный. Он реализуется на весах, но взвешивается там не момент, а итог: сердце, которое всю жизнь при тебе было и всё записало. Как ты умер, не имеет значения вообще. В Египте нет ни одного текста, где способ смерти влиял бы на посмертие. Утонул, умер от старости, убит на войне — иди на суд, доставай сердце.
Отсюда — гигантское практическое следствие, которое стоит проговорить.
Скандинавская модель не даёт возможности исправиться. Что бы ты ни делал, решающий бросок — это то, как ты умрёшь, а этого ты не выбираешь. Отсюда, кстати, вся скандинавская этика: если результат зависит от одного неконтролируемого момента, единственное, чем ты можешь управлять, — как ты себя в этот момент поведёшь. Отсюда культ доблести, отсюда «умри достойно, потому что больше ничего в твоей власти нет».
Египетская модель вся про исправление, потому что каждый твой день ложится на весы. Отсюда «Поучения» — Птаххотепа, Аменемопе, — которые читаются как инструкция по эксплуатации: не спорь с тем, кто выше, не издевайся над слепым, не обвешивай, не отбирай воду у бедняка. Не потому что добрый. Потому что это взвесят.
Одна традиция готовит к моменту. Вторая — к сумме.
Одно исключение, которое портит мне схему
И тут я должен сам себя поправить, потому что «в Египте способ смерти не влияет никогда» — утверждение слишком гладкое, а гладкие утверждения обычно врут.
Одно исключение есть, и оно крупное: утонувшие в Ниле.
Осирис был убит и брошен в реку. Утонуть в Ниле — значит повторить его судьбу буквально, и такого покойника называли хеси — «восхваленный», «удостоенный милости». Ему полагалось особое отношение, особый статус, местами — собственный маленький культ. Самый знаменитый случай: Антиной, любимец императора Адриана, утонул в Ниле в 130 году — и был обожествлён, ему построили город Антинополь прямо на месте гибели.
Заметь, что произошло. Египетская система, вся выстроенная вокруг взвешивания прожитого, сделала исключение ровно по скандинавскому принципу: не за то, как ты жил, а за то, как ты умер.
Значит, ни одна из моделей не бывает чистой. Всюду, где есть суд, найдётся лазейка через обстоятельство; всюду, где есть обстоятельство, найдётся попытка его осмыслить. И это, пожалуй, единственное, в чём я по-настоящему уверен: любая посмертная схема, в которой всё сходится без остатка, — это не традиция, а чей-то пересказ.
Армия для битвы, которую проиграют
И последний слой, самый жёсткий.
Зачем Один собирает четыреста тридцать две тысячи бойцов? Прорицание вёльвы отвечает без околичностей: для Рагнарёка. Волк вырвется, Змей выйдет из моря, Муспелля сыны приплывут на Нагльфаре, поле Вигрид сойдётся.
И там эйнхерии выйдут из пятисот сорока дверей.
И проиграют.
Один будет проглочен Фенриром. Тор убьёт Змея и отойдёт девять шагов, и упадёт. Фрейр падёт от Сурта, потому что отдал свой меч за женщину. Солнце почернеет, земля утонет, звёзды сорвутся с неба.
Вся Вальхалла — с её вечным вепрем, бесконечным мёдом, ежедневными убийствами и утренними воскрешениями — это мобилизационный резерв для сражения, о котором заранее известно, что оно проиграно.
Один это знает. Он за этим и ходил к вёльве. Он знает исход — и всё равно собирает.
Вот здесь скандинавы велики, и я не иронизирую. Это самая суровая посмертная конструкция, какую придумал человек: тебя выбрали, тебя кормят, тебя тренируют, а в финале — ты умрёшь окончательно, и правильная сторона проиграет.
А теперь поставь рядом египтян.
У них две вечности, и слов для них два, и путать их нельзя.
Нехех — время повторяющееся, циклическое. Восход за восходом, разлив за разливом, «миллионы лет» как бесконечное повторение. Это время Ра.
Джет — время завершённое, неподвижное, вынутое из потока. Не «долго». А «сделано и больше не меняется». Это время Осириса.
И умерший хочет обоих. В текстах он просит и выходить каждый день с ладьёй (нехех), и покоиться в своей форме неизменно (джет). Идти по кругу и стоять вне круга — одновременно.
Никакого Рагнарёка. Никакого дня, когда всё кончится. Апопа рубят каждую ночь и будут рубить всегда — не потому что победа недостижима, а потому что победа и есть эта работа. Египетская вечность — не ожидание финала. Она отсутствие финала как замысел.
Скандинавская вечность имеет дату окончания и известный результат. Египетская не имеет ни того, ни другого.
Что берёт отсюда практик
Проверь, по какому критерию ты живёшь
Это не отвлечённый вопрос. Люди практикуют по одной из двух моделей, обычно не подозревая об этом.
Модель Вальхаллы: всё решает Момент. Однажды случится главное — прорыв, встреча, посвящение, — и оно определит, кто ты. До того ты копишь готовность. Признак: у человека всегда всё впереди, а сегодняшний день — тренировка перед настоящим днём.
Модель весов: всё решает сумма. Никакого главного дня не будет, а будет то, что накопилось. Признак: человек занят сегодняшней мелочью и не ждёт события.
Первая модель приятнее. Она разрешает жить вхолостую, потому что настоящее ещё не началось. Она же — самая массовая причина, по которой люди двадцать лет «готовятся» и не сдвигаются.
Проверка простая и злая: если бы твой главный день не наступил никогда — что осталось бы от твоей практики? Если ничего — ты эйнхерий. Ты убиваешь и воскресаешь во дворе, ждёшь трубы, а вепрь к вечеру снова цел.
Не выбрасывай узел суда
В прошлом разборе я говорил, что римляне, взяв Исиду, потеряли весы, — и получили культ утешения. Здесь то же самое, но острее.
Убери из своей практики точку, где тебя измеряют, — и ты получишь Вальхаллу: замкнутый контур, приятный, автономный, ничего не производящий. Мёд не кончается, вепрь целый, ты молодец.
Как поставить измерение обратно? Не самобичеванием — оно как раз часть того же контура. Нужен внешний, проверяемый факт. Не «стал ли я осознаннее», а: сделал ли то, что обещал. Держу ли режим. Изменилось ли что-то у тех, кто рядом. Иб не спрашивает про твои ощущения — он помнит поступки, потому что участвовал в них.
И вот тут — самое важное. Тридцатая глава существует, скарабеи в музеях лежат. Соблазн заткнуть собственному сердцу рот — древний, отработанный, и он никуда не делся. Просто сегодня он звучит иначе: «я был не в ресурсе», «это была не я», «обстоятельства сложились». Это и есть современный скарабей: недорогой амулет, чтобы Иб не давал показаний.
Помогает ли он? В Египте, судя по всему, верили, что помогает. Я думаю иначе, и вот почему. Сердце не свидетель на процессе. Сердце и есть то, что кладут на весы. Заткнув ему рот, ты не убрал его с чаши. Ты просто лишил себя единственного источника информации о собственном весе.
Ран берёт плату на входе
Одна деталь из «Саги о Фридтьове», которая мне кажется самой полезной во всей скандинавской практике.
Идя в море, брали с собой золото — чтобы, если утонешь, было чем расплатиться с Ран и она приняла хорошо.
Это не суеверие. Это заранее подготовленный вход в ситуацию, которую ты не выбираешь. Ты не выбираешь, утонешь ты или нет. Но ты можешь заранее положить в кошель то, что понадобится на той стороне.
Прикладной перевод: всё, что ты можешь подготовить до входа в работу, — подготовь до. Имя. Формулу. Срок. Того, кто вытащит. То, чем расплатишься. Внутри уже поздно: там ты не соображаешь, там холодная вода и сеть.
Египтяне это довели до предела — они клали карту прямо на дно гроба, чтобы мёртвый увидел её, открыв глаза. Ниже некуда.
Ошибки, которые видно на этом материале
- Считать доблесть критерием. Смелость — не Маат. В Вальхаллу берут за то, как ты умер; на весы кладут за то, как ты жил. Практик, который гордится тем, что «не боится», обычно просто не встречал ничего страшного.
- Строить систему без выхода. Если твоя практика — замкнутая петля, из которой ничего не выходит наружу, у тебя Вальхалла: красиво, автономно, бессмысленно.
- Ждать Рагнарёка. Ожидание грандиозного финала — самая уютная форма ничегонеделания. У Одина хотя бы была вёльва, которая назвала дату. У тебя её нет.
- Путать выбранность с оправданностью. «Меня выбрали», «мне было явлено», «ко мне пришли» — это valr. Тебя взяли. Никто ничего не проверял. Оправданность — другое: это когда твои слова сверили с фактами и они совпали.
Последнее
Мне жаль эйнхериев. Правда жаль.
Их выбрали не за то, что они сделали, а за то, как их убили. Их кормят вепрем, который к вечеру снова целый. Они каждый день убивают друг друга и каждый вечер садятся вместе пить. Никто из них не спросил, зачем. Никто не спрашивал их согласия — их выткали на станке из кишок ещё до боя.
И всё это — ради утра, когда откроются пятьсот сорок дверей, и они выйдут, и умрут по-настоящему, и проиграют.
А египтянин, стоя перед весами, говорит. Один, без адвоката, перед сорока двумя судьями, с собственным сердцем на чаше. Он может проиграть — тогда Амат, и вторая смерть, и не будет ничего. Но он не узор на ткани. Он даёт показания, и их проверяют.
Я не знаю, какая из этих картин ближе к тому, что есть на самом деле. Честно — не знаю.
Но я точно знаю, какую из них выбрал бы, если бы выбирали. Лучше стоять на суде, который может тебя уничтожить, чем сидеть в зале, где вепрь к вечеру снова целый.
Потому что там, где ничего не расходуется, ничего и не происходит.