Речение 273–274 — самый жёсткий текст египетского корпуса и одновременно самый прозрачный по механике. Царь ловит богов, убивает их, варит и съедает, и вместе с мясом получает их хеку. Название «Каннибальский гимн» дали европейские издатели XIX века; у египтян заголовка не было — было речение под номером, вырезанное в передней камере пирамиды Унаса.

Сцена, как она построена

Речение читается как отчёт о работе, разложенной по исполнителям. Сначала небо темнеет, звёзды гаснут, дуги неба дрожат, кости земного бога трясутся — движение прекращается, потому что вышел царь. Дальше идёт охота: боги отлавливаются арканом, как скот. Ловец подводит их, вяжет и подаёт.

Потом — убой. Убивает не сам царь: у него для этого есть тот, кто перерезает горло, и тот, кто вскрывает тела и достаёт нужное. Резку и варку берёт на себя Шезму — бог давильного пресса, тот, кто отжимает виноград и масло, а в этом речении отжимает богов. Он рубит их и ставит котлы на вечерний огонь. Огонь под котлами разводят сами обитатели неба.

Затем — трапеза, расписанная по времени суток. Крупные боги идут на утреннюю еду, средние — на вечернюю, мелкие — на ночную. Старики и старухи в пищу не годятся: их кладут в топку. Царь ест не тела — он ест хеку, магическую силу, и глотает аху, действенную световую мощь бога. После этого сила съеденных находится у него в животе, а его собственный срок сравнивается с вечностью: у него больше нет предела, потому что съедено всё, что могло бы поставить предел.

Где это есть и где этого нет

Датировка тут — половина смысла. Речение вырезано у Унаса, последнего царя V династии, и повторено у Тети, первого царя VI. И на этом всё: Пепи I, Меренра и Пепи II его не берут. Два царствования — и текст выведен из царского обихода.

Он всплывает ещё раз через несколько веков, уже в Среднем царстве, в Текстах саркофагов, среди речений частных людей. То есть формулу, от которой отказались цари, подобрали вельможи — ровно тот процесс, который в этой подрубрике разобран в статье о Текстах саркофагов. Потом она исчезает и из этого свода. В «Книгу мёртвых» Нового царства ничего подобного не переходит.

Из этого следуют две честные вещи. Первая: перед нами не общеегипетская норма, а короткий и рано закрытый эпизод. Второе: свод, где эта формула стоит, — древнейший, а не поздний, и объяснить её как позднюю дикость не выйдет.

Не свидетельство о людоедстве

Иногда речение подают как след реального каннибализма архаического Египта. Данных за это нет: ни погребальных находок, ни ритуальных текстов, ни изображений. Есть язык жертвенного стола — тот самый, каким в соседних речениях описывается кормление царя хлебом, пивом и мясом. Речение 273–274 берёт лексику обычного жертвенного чина и подставляет в неё богов на место быка.

Второе распространённое недоразумение — читать текст как «чистую поэзию» и метафору силы. Египетская формула не знает такого разделения. Съеденное действительно оказывается внутри, потому что для этого корпуса сказанное и есть сделанное; это разобрано в общей статье о Текстах пирамид, где речь идёт об изувеченных иероглифах в закрытой камере. Правильное чтение лежит между: это не воспоминание о людоедстве и не украшение речи, а рабочая формула присвоения силы, выстроенная по образцу трапезы.

Логика: почему именно еда

Весь корпус держится на кормлении. Мёртвый царь должен быть накормлен, иначе он не встанет; боги живут подношениями; жертвенная формула хетеп-ди-несу — «дар, который даёт царь» — работает три тысячи лет подряд именно как канал питания. Еда в Египте — это способ перевести чужое в своё, единственный ежедневно наблюдаемый способ такого перевода.

Отсюда весь ход речения. Если сила бога — вещь, а поедание — механизм присвоения вещи, то съесть бога значит стать держателем его хеки. Дальше идёт вывод, который египтянин делает без колебаний: тот, кто съел кормящих, больше не зависит от кормления. Царь выходит из круга обмена, где ему нужно приносить, и встаёт над ним.

Обрати внимание на порядок в самом тексте: сначала обездвиживается небо, потом ловится добыча, потом она разбирается специалистами, потом — распределение по трапезам, и только в конце названо, что именно усвоено. Это строй жертвенного протокола, а не вопля. Речение спокойно от начала до конца, и в этом его сила.

Приём в снятом виде

Схема, которую можно применить сегодня, называется просто: поглощение. Работает она там, где ты имеешь дело не с врагом, а с силой, которая тебя превосходит и от которой ты зависишь.

  1. Назови силу точно. Не «удачу вообще», а конкретную: чужое умение, чужое положение, чужая власть над твоим делом, страх, привычка.
  2. Назови, что именно ты берёшь. Не всё — часть. В речении съедаются хека и аху, а не тела: берётся действующее начало, а не оболочка.
  3. Обозначь разделку. Сила берётся не целиком и не сразу, а по частям и по времени: крупное — сейчас, мелкое — потом. Одна порция за раз.
  4. Помести внутрь и закрой. Формула кончается не тем, что съедено, а тем, что съеденное теперь внутри и работает оттуда.
  5. Держи спокойный тон. Азарт в этой работе — верный признак, что ты не ешь, а тебя раздражает голод.

Время — раннее утро или поздний вечер, по расписанию самого речения. Место — где ты ешь, а не где спишь. Сопровождать это чужой кровью, мясом или чем-то подобным не нужно и вредно: речение подчёркнуто обходится без вещества, вся работа идёт голосом.

Цена названа в самом корпусе: съеденное больше не от чего просить. Тот, кто взял силу через поглощение, теряет право на помощь с той же стороны. И отдельный факт, который стоит держать в уме: цари после Тети этой формулой пользоваться перестали.

Рабочее переложение формулы:

Слова, которые надлежит произнести.
Небо мутнеет, звёзды закрывают лица, и опоры дрожат, ибо я вышел.
Аркан мой заброшен, и приведённое связано, и нож наточен не мною.
Я не ем плоти — я ем силу; я не пью крови — я глотаю сияние.
Большое мне на утро, среднее мне на вечер, малое мне на ночь.
Ветхое — в огонь под котлом, ибо ветхое греет, но не насыщает.
Съеденное во мне, и оно моё, и просить у него мне больше нечего.
Срок мой равен сроку неба. Устойчиво, миллион раз устойчиво.

Отклик и сбой

Отклик у поглощения узнаётся по исчезновению просительной позиции. Дело, в котором ты ждал разрешения, перестаёт зависеть от разрешения; человек, чьего слова ты ждал, перестаёт быть узким местом. Никакого подъёма и азарта при этом не бывает — приходит скучная плотность и лёгкая тяжесть, как после сытной еды.

Сбой первый: взял слишком крупное. Признаки — бессонница, злость без повода, навязчивое возвращение к тому же имени. Значит, разделка не сделана, и сила лежит внутри куском. Здесь работу останавливают и заканчивают её жертвенной частью — обычным кормлением, где ты снова даёшь, а не берёшь.

Сбой второй: съел то, от чего продолжаешь зависеть по-настоящему — живого человека, от которого получаешь средства, или ремесло, которому ещё учишься. Формула не различает, где твоя выгода; она исполняет сказанное. Обычный итог — связь рвётся, и вместе с ней уходит источник. Поэтому речение берут по одному адресу за раз и не берут по адресам, которые ещё кормят.