Чод — практика, в которой ты выбрасываешь сознание из тела, а тело отдаёшь на съедение. Устроена она не как жертва и не как торг с духами, хотя выглядит именно так; её мишень — привычка держаться за «я», и всё остальное в ней инструмент. Разбирать её надо целиком, вместе с тем, почему её не берут по книге.

Слово и происхождение

Чод (gcod) значит «отсечение», «отрубание». Полное название линии — «чод объектов Мары», иногда переводят как «отсечение демонов». Второе распространённое написание в русских книгах — «чё», ближе к произношению; «чод» ходовее, и путать его с чо (chos, «Дхарма») не надо, это разные слова.

Основательница — Мачиг Лабдрон (Мачик Лабдён, около 1055–1149), тибетская женщина, начинавшая как профессиональная чтица праджняпарамиты. Учение она собрала на двух опорах: философия праджняпарамиты, где отсечение — это отсечение цепляния за самость, и наставления индийского йогина Падампы Сангье, принёсшего в Тибет линию шиче («умиротворение страдания»).

У этого есть редкая черта: чод — практически единственная традиция тибетского происхождения, притом основанная женщиной, которая была принята обратно в индийскую канонику и чьи тексты вошли в канонические собрания наравне с переводными. Из Тибета она разошлась по всем школам: свои линии чода есть у ньингма, кагью, сакья, гелуг и бона.

Как это устроено

Чод — не медитация о смерти и не встреча с духами. Внутри он собирается из нескольких хорошо различимых частей.

Первое — выброс сознания. Практик выбрасывает своё сознание через макушку и растворяет его в пространстве, отождествляя с мудростью в форме дакини. Это тот же приём, что и в пхове, разобранной отдельно, и именно поэтому обе практики стоят рядом в списке передаваемых.

Второе — тело становится телом. Оставшееся тело перестаёт быть «мной» и становится веществом: трупом, лежащим на земле. Дакини рассекает его ножом-картика, череп ставится как котёл на три черепа-опоры, содержимое перерабатывается.

Третье — раздача. Полученное преображается и раздаётся гостям. Классическая схема — четыре разряда гостей:

Разделяют и по «цвету пира»: белое угощение — нектар, красное — плоть и кровь, пёстрое и чёрное — для тех, кто требует расплаты. Последнее — самая тяжёлая часть чина: там долг закрывается тем, что ты отдаёшь себя без остатка и без условия.

Четвёртое — отсечение четырёх мар. Мачиг перечисляет четырёх «дуд», и это не духи в бытовом смысле, а разряды помех: осязаемые (то, что цепляет через органы чувств), неосязаемые (мысли, страхи, видения), «мара восторга» (привязанность к хорошим состояниям и к достижениям в самой практике) и мара самомнения — тот, к которому сводятся первые три. Именно надменность, чувство «я тот, кто практикует», и есть предмет отсечения. Всё остальное — способ вывести её на свет.

Чем это делают

Инвентарь у чода узнаваемый и почти не меняется от школы к школе.

Чод поют. Мелодии линий разнятся и передаются на слух; текст без напева считается неполным. Слог пхэт, произносимый резко на выдохе, — общеизвестная его часть: им обрывают ход мысли и им же выбрасывают сознание.

Откуда берут слова

Здесь врезки с «текстом чода» не будет, и это принципиально. Литургия чода — передаваемый текст конкретной линии, вместе с напевом, счётом, визуализацией и последовательностью. Сочинить русское «переложение» и подать его как рабочее — значит сделать подделку того, что передаётся из рук в руки.

Слова берут из садханы, полученной от учителя вместе с посвящением. Циклы известны и называются открыто: «Смех дакинь» Джигме Лингпы в ньингма, чод сурманской традиции в кагью, гелугпинский чод с гуру-йогой в основе, бонские линии со своим составом. Названия и наличие этих текстов — не тайна; тайна — не в буквах, а в том, что без ванга, лунга и три текст в собственной логике традиции остаётся мёртвым.

Что требуется, прежде чем к этому подходят

Порядок допуска в линиях примерно одинаков.

  1. Предварительные практики — нёндро: простирания, очищение, подношение мандалы, гуру-йога, обычно по сто тысяч повторений каждой части.
  2. Ванг — посвящение в цикл чода конкретной линии.
  3. Лунг — чтение текста вслух учителем над учеником целиком.
  4. Три — наставление: напев, ритм дамару, порядок визуализации, что делать при испуге, когда останавливаться.
  5. Только после этого — самостоятельная работа, сначала дома, потом в местах, о которых сказано в статье о кладбищенском чоде.

Пропуск любой ступени в традиции считается не ускорением, а порчей.

Опасности, названные без смягчения

Традиция сама перечисляет, что здесь ломается, и не делает вид, что практика безобидна.

Психика. Чод устроен так, чтобы поднять страх до предела и не дать от него сбежать. У человека с неустойчивым состоянием, с историей психоза или в тяжёлом кризисе это даёт не прорыв, а срыв. Учителя линий отказывают в передаче именно по этому признаку, и отказ — рабочая часть системы, а не перестраховка.

Ложное отношение. Если делать чод, чтобы «победить духов», получится противоположное: усиление того самого самомнения, ради отсечения которого всё затевалось. Тексты называют это прямо и считают самой частой ошибкой.

Незакрытый чин. Гостей созывают — и обязаны отпустить. Оставленный на середине обряд, брошенный из страха, в традиционном понимании оставляет связь открытой; отсюда правило доводить сессию до конца и до посвящения заслуг, каким бы ни было состояние.

Место и тело. Ночь, холод, безлюдье, длительный пост — физическая часть риска, и она вполне реальна: переохлаждение и истощение не мистичны.

Романтизация. Чод продаётся на Западе как экстремальное переживание — ночь на кладбище с барабанчиком. В таком виде он не работает даже по своим меркам: без передачи, без нёндро и без учителя, к которому можно прийти со сломанным состоянием, остаётся антураж.

Зачем его делали

Кроме личной цели у чода была общественная работа. Чодпа — тот, кого звали туда, куда не шли другие: в дом с эпидемией, к телу умершего от заразы, на место, считавшееся отравленным. Практик, отдавший своё тело в обряде, по логике традиции больше не имеет причины беречь его от заразы, и странствующие чодпа веками занимались тем, что обслуживали кризисы. Это же объясняет их репутацию — полубезумных, немытых, поющих в темноте людей, которых боялись и звали одновременно.