Через тысячу лет после закрытия языческих школ теургия вернулась — во Флоренции XV века, в кабинете священника и переводчика Марсилио Фичино. Он первым перевёл на латынь Платона, Плотина, Ямвлиха, Прокла и герметический корпус, и вместе с текстами в христианскую Европу вошла теургическая практика — но вошла осторожно, переодетая в «натуральную магию» и обвешанная оговорками. Разобрать Фичино значит увидеть, как запретное языческое ремесло пытались легализовать внутри христианства: что удалось протащить, что пришлось спрятать и где проходила линия, которую сам Фичино боялся перейти.

Кто такой Фичино и что он сделал

Марсилио Фичино (1433–1499) — флорентийский священник, врач по образованию, глава кружка, который принято звать «Платоновской академией» под покровительством Медичи. Его главное дело — переводы: он дал латинскому Западу полного Платона, «Эннеады» Плотина, сочинения Ямвлиха и Прокла, а также Герметический корпус, приписанный легендарному египетскому мудрецу Гермесу Трисмегисту.

С текстами пришла и их практика. Читая Плотина и Прокла о цепях соответствий, о влиянии небесных сил, об «оживлении» и притяжении духа в вещество, Фичино не мог остаться чистым теоретиком. Он был врачом и искал способ поддержать здоровье и дух — прежде всего дух учёного, склонного к меланхолии, которую связывали с Сатурном. Так родилась третья книга его труда «О жизни» — «О стяжании жизни с небес», по сути руководство по натуральной магии.

Что он взял из теургии

Ядро — прокловское учение о сейрах и сюнтемах (о них отдельные статьи), переложенное в медицинско-астрологический ключ.

Мир, по Фичино, пронизан spiritus mundi — мировым духом, тонкой субстанцией, посредником между душой мира и телами, аналогом античной пневмы. Через этот дух небесные силы влияют на земные вещи, и каждая вещь несёт «звёздный» отпечаток своего светила: солнечные, лунные, юпитерианские вещи, растения, камни, металлы, запахи, музыка, образы. Это прямая цепь-сейра, только названная по-астрологически.

Отсюда его практика. Чтобы привлечь благое влияние планеты и отогнать дурное, собирают вещи её цепи: солнечные — золото, определённые камни и травы, свет, ароматы; юпитерианские — против сатурнианской тяжести. Носят их, окружают ими себя, вкушают, окуривают, слушают музыку нужного лада, созерцают образы, отлитые в правильный час. Это узнаваемая теургия материалов — сбор сюнтем одной цепи ради нисхождения её силы, — переведённая на язык здоровья и астрологии.

Что пришлось спрятать

Фичино балансировал на опасной грани, и знал это. Церковь осуждала магию как сношение с демонами; «оживление статуй» из «Асклепия» было прямой уликой бесовства (об этом — в статьях о телестике и о столкновении с христианством). Поэтому Фичино проводит черту, которую всё время подчёркивает.

Он настаивает, что его магия натуральная, а не демоническая. Он-де работает не с духами и не призывает их, а лишь пользуется естественными связями вещей и небес — как врач пользуется свойствами трав. Никакого обращения к личным силам, никаких имён и договоров; только природа, только влияние светил через дух мира. Демоническую магию он на словах решительно отвергает.

Но грань тонка до неразличимости, и Фичино сам у неё дрожит. Его «астрологические образы» — талисманы, отлитые под планету, — подозрительно близки к «оживлённым» образам теургии; его музыка и гимны к планетам — к прокловским гимнам, обращённым к богам; его spiritus mundi — к пневме, через которую в теургии нисходили силы. Он то приводит рецепты образов, то оговаривается, что сам не уверен в их дозволенности и приводит их лишь как чужое мнение. Это письмо человека, который тянется к теургии и боится её, легализует практику и открещивается от неё в одном абзаце.

Что вышло из этого дальше

Фичино открыл дверь, и следом хлынули смелее. Его ученик и младший современник Пико делла Мирандола соединил эту магию с христианизированной каббалой, подняв ставки. Век спустя такие фигуры, как Агриппа, свели натуральную, небесную и «церемониальную» магию в большие своды, где теургическое наследие уже не так пряталось. Через эту линию Возрождения античная теургия — сейры, сюнтемы, талисманы, гимны светилам — вошла в западную оккультную традицию Нового времени и дошла до наших дней.

Так у теургии оказалось два русла посмертной жизни. Одно — богословское, через Псевдо-Дионисия в христианскую мистику (об этом отдельная статья). Другое — магическое, через Фичино и Возрождение в оккультизм. Первое несло каркас восхождения и иерархий, второе — практику соответствий и талисманов. Оба идут от одних поздних неоплатоников.

Что держать в уме

Первое. Фичино — не античность, а её ренессансное чтение, и притом выборочное и опасливое. Его «магия» — теургия материалов, переведённая в астрологию и медицину и обрезанная страхом перед обвинением в демонизме. Брать его за прямое свидетельство об античной практике нельзя: это уже перевод через тысячу лет и через христианский фильтр.

Второе. Его граница «натуральное против демонического» — не столько реальное различие, сколько защитная линия. По устройству талисман Фичино и «оживлённый» образ теурга делают одно; словами Фичино отделяет их, чтобы уцелеть. Различие тут больше юридическое и богословское, чем практическое, — ровно как различие теурга и гоэта было отчасти линией защиты.

Третье. Значение Фичино — в мосте. Он вернул теургию в оборот, переведя её тексты и практику на язык, приемлемый для христианской Европы. Почти всё, что позднейший оккультизм называет «натуральной магией», «планетными соответствиями», «талисманами», идёт через него — а через него от Прокла и Ямвлиха. Кто работает сегодня с «планетными часами» и «камнями Солнца», не всегда знает, что держит в руках обрезанный и перекрашенный конец античной сейры.