Теургия и христианство столкнулись не как две религии вообще, а как два очень близких и оттого непримиримых соседа. Обе обещали спасение души и восхождение к богу; обе работали с обрядом, посредничеством и присутствием силы в вещах; обе выросли в одном позднеантичном воздухе. Именно близость сделала вражду острой: спорят не о том, есть ли невидимый мир, а о том, чей обряд к нему ведёт и кто стоит за явлениями — боги или демоны. Разобрать это столкновение — значит увидеть теургию глазами победившего противника, а заодно понять, что противник у неё перенял.
Что было общего
Сходство глубже, чем кажется, и без него не понять ожесточения.
- Спасение как восхождение. И теург, и христианин ищут не земной выгоды, а подъёма души к богу, избавления от «тяжести» мира. Анагоге и спасение — параллельные идеи.
- Обряд как путь. Обе стороны отвергают чисто умственный путь Плотина: к богу идут через таинство, через вещество, освящённое силой. Телестика и таинство решают одну задачу — сделать вещь каналом к невидимому.
- Посредники. У теурга — боги, ангелы, демоны, герои по цепям; у христианина — ангелы и святые. Иерархия посредствующих сил у обоих густо населена.
- Присутствие в образе. Спор об оживлённой статуе и спор об иконе — об одном: может ли рукотворная вещь стать местом присутствия нерукотворной силы.
Из-за этого сходства христианские авторы не могли просто отмахнуться от теургии как от чепухи. Она была слишком похожа на них самих, и потому опасна.
Как христиане её били
Главный ход обвинения — переименование. Христианин не отрицал, что теургические обряды «работают» и что статуи отвечают, а видения приходят. Он говорил: работают — да, но за ними стоят не боги, а демоны. Всё языческое восхождение — не подъём к богу, а сношение с падшими духами, которые выдают себя за богов и морочат.
Образец такого разбора — десятая книга «О граде Божьем» Августина. Он берёт саму теургическую теорию — Порфирия, «Халдейские оракулы», учение о посредниках — и оборачивает её против неё же. Он замечает, с удовольствием, что сам Порфирий колебался, что теург не всегда отличает бога от обманывающего демона, что «оживлённые» статуи — по признанию язычников — вместилища духов. Диагностика теургов (как отличить бога от подделки) становится в его руках уликой: раз вы сами боитесь подмены, значит, за вашими обрядами и есть подмена. Августин пользуется скепсисом Порфирия как свидетельством обвинения — язычник, усомнившийся в своих богах, удобнее любого проповедника.
Второй ход — обвинение в магии и запрет по закону. По римскому праву обрядовая работа с оракулами и статуями подпадала под законы о вредоносной магии, а с христианскими императорами IV века гадание о судьбе государя стало государственной изменой. Теург жил под постоянным юридическим риском (об этом — в статье о самой теургии), и христианская власть этим риском пользовалась: слово «теургия» защищало в философском споре, но не в суде.
Юлиан: попытка ответа
Было и обратное движение. Император Юлиан (правил 361–363), племянник Константина, вернувшийся к язычеству, был учеником теургов — его наставником в телестике называют Максима Эфесского. Юлиан попытался сделать неоплатонический культ с теургией в основе государственной религией, противопоставив её христианству: солнечное богословие, обряд, восхождение, устроенное «жречество» по образцу церкви.
Попытка провалилась с его гибелью в персидском походе через полтора года. Но она важна как единственный случай, когда теургия чуть не стала не философией одиночек, а государственным делом, — и как мера того, насколько всерьёз обе стороны воспринимали борьбу. Максима Эфесского, учителя Юлиана, после смерти императора казнили; телестика вблизи власти была смертельно опасна.
Что христианство переняло
Самое интересное — не вражда, а наследование. Побеждённая теургия вошла в победителя, не называясь.
Через Псевдо-Дионисия Ареопагита (о нём отдельная статья) прокловская лестница мироздания — ступени, исхождения и возвраты, разряды посредников — вошла в христианское богословие как учение о небесной и церковной иерархии. Само слово «теургия» Дионисий берёт и применяет к церковным таинствам: у него «богодействие» — это действие Божие в таинстве. Язык языческого восхождения стал языком христианской мистики.
То же с обрядовой логикой присутствия. Спор об иконе, о том, как первообраз присутствует в образе, ведётся в других словах, но вокруг проблемы, которую телестика решала прямо. Освящение, призывание силы на вещество, вещь как канал к невидимому — всё это перешло, переменив имена и хозяина.
Как это разбирать честно
Первое. Христианская картина теургии — картина врага, и её нельзя брать за описание. «За вашими богами демоны» — не наблюдение, а богословский ход; он говорит о христианской оптике, а не о том, что происходило в обряде. Читая Августина о теургах, читаешь обвинителя.
Второе. Но обвинитель бил в реальные слабые места. Скепсис Порфирия, страх подмены, невозможность внешне отличить бога от обманщика — всё это теургия и правда несла в себе, и христианская полемика лишь заострила её собственные трудности. Тут враг — точный свидетель.
Третье. Близость важнее вражды для понимания. Теургия проиграла не чужому, а очень похожему, и проиграла так, что победитель унёс её устройство с собой. Поэтому «столкновение» — не конец теургии, а её превращение: из открытой практики язычников она ушла под спуд, а её каркас — иерархии, восхождение, освящённое вещество, само слово «теургия» — остался работать внутри церкви, которая её осудила.