Между двумя платониками одного корня прошла трещина, которая определила всю позднюю судьбу школы. Порфирий, ученик Плотина, считал, что к богу поднимаются умом, а обряд в лучшем случае костыль для слабых. Ямвлих, его младший современник, ответил, что умом как раз и не поднимаются, а поднимаются обрядом. Спор шёл о вещи предельно практической: нужен ли философу ритуал и что он вообще делает. Ответ, который дала школа, был «да» — и потому следующие два века неоплатонизм был религией действия, а не только размышления.
Что спрашивал Порфирий
«Письмо к Анебону» — список вопросов, заданных с холодной вежливостью человека, который заранее знает, что ответить нечем. Под разными формулировками там бьётся несколько узлов.
- Как высшее подчиняется низшему? Если бог выше всего, то человеческий обряд не может его понудить; а если может — значит, это не бог.
- Зачем богу жертвы и угрозы? В обрядах богов зовут именами, грозят им, склоняют дарами. Но бесстрастному существу дар не нужен, а угроза смешна. Кого же тогда на самом деле принуждают?
- Чем это отличается от колдовства? Если знаки и имена действуют сами собой, автоматически, то теург ничем не отличается от гоэта, который тем же способом принуждает духов.
- Как отличить бога от демона? По каким признакам практик знает, что явился именно бог, а не низшая сущность, надевшая его имя?
Вопросы честные и злые. Порфирий не отрицал существования богов и демонов — он отрицал, что грубым обрядом можно чисто с ними иметь дело, и подозревал, что за большинством явлений стоят обманывающие духи.
Что ответил Ямвлих
Ямвлих (под маской египетского жреца Абаммона) не стал защищать слабое место, а перестроил саму постановку вопроса. Его ответ держится на одном перевороте: обряд не действует на бога, обряд действует на человека.
Отсюда по пунктам.
На «как высшее подчиняется низшему» — никак и не подчиняется; человек ничего с богом не делает, он лишь приводит себя в состояние, годное принять божественное действие. Инициатива всегда сверху.
На «зачем жертвы и угрозы» — жертва не подкуп, а восстановление связи по цепи соответствий; то, что выглядит как угроза богу, на деле обращено к низшим силам-стражам или есть условная формула, а не буквальное давление на высшее.
На «как отличить бога от демона» — развёрнутым учением о признаках явления: по свету, устойчивости, действию на душу. Бог несёт покой и порядок, низшая сущность — смуту и лесть. Эта диагностика стала рабочим инструментом теургии.
Ключевой же ответ — на обвинение в автоматизме. Соединяют не мысль и не человеческое усилие, а сюнтемы, знаки-соответствия, вложенные в вещи самим устроителем мира. Они узнаются божеством как своё; связь замыкается помимо понимания оператора. Значит, дело не в принуждении, а в узнавании.
Где спор на самом деле не закрыт
Тут и лежит самая честная часть разбора. Ямвлих красиво снял вопрос о принуждении: теург никого не заставляет. Но вопрос Порфирия об автоматизме он скорее переименовал, чем решил.
Смотри сам. Если знаки действуют сами собой, потому что «узнаются» сверху, то от гоэтического принуждения это отличается лишь направлением воли оператора, а не механикой. Снаружи всё одинаково: те же имена, те же предметы, тот же автоматизм срабатывания. Порфирий именно это и подчёркивал — что по внешнему признаку теурга от колдуна не отличить. Ямвлих переносит различие внутрь, в намерение и в то, «куда» направлено действие: тянешь к себе или идёшь вверх. Но внутреннее различие проверяется только самим действующим и только по плодам — снаружи оно неразличимо. Об этом прямо сказано в статье о самой теургии, и это не слабость изложения, а свойство предмета.
Иными словами, спор не кончился ничьей победой над аргументами. Он кончился выбором школы: неоплатоники приняли ход Ямвлиха, потому что он давал право на практику, которого им хотелось.
Как спор аукнулся дальше
Победа Ямвлиха переформатировала неоплатонизм. У Плотина и отчасти у Порфирия вершина — умное созерцание, восхождение в тишине мысли. После Ямвлиха вершиной становится обряд: телестика, оживление статуй, работа с оракулами. Прокл в V веке — уже теург по призванию, а не только философ.
Спор заметили и снаружи. Христианский Августин в «О граде Божьем» разбирает Порфирия с явным сочувствием к его скепсису: язычник, усомнившийся в собственных обрядах, — удобный свидетель обвинения. Так внутренняя ссора двух платоников стала аргументом в чужой полемике.
Что из этого брать в работу
Три вывода переживают саму метафизику спора.
Первое. Различие теурга и гоэта — не в реквизите и не в механике, а в направлении воли, и оно честно только как внутреннее. Кто обещает «объективный» внешний признак чистой работы, продаёт то, чего нет.
Второе. Скепсис Порфирия — не враг практики, а её гигиена. Вопрос «а не морочит ли меня то, что явилось?» надо задавать всерьёз и постоянно; диагностика Ямвлиха для того и нужна.
Третье. Выбор в пользу обряда — именно выбор, а не доказанная истина. Держать это в уме значит работать без самообмана: ты идёшь путём действия не потому, что оно логически победило, а потому, что оно даёт то, чего рассуждение не даёт.