Открой четвёртый том де Бука.
Ты увидишь не страницу текста. Ты увидишь колонки. Пять, семь, десять параллельных полос иероглифики, идущих сверху вниз, каждая — со своим шифром сбоку: B1C, B2Bo, S1C, S2C, B4C. Одна и та же фраза, переписанная разными руками на разных гробах, разложена рядом, чтобы глаз мог сличать.
Теперь листай. Колонки не кончаются. Двадцать страниц. Пятьдесят. Сто. Две сотни страниц синоптических таблиц — и всё это одно изречение. Номер 335.
Ни один другой текст корпуса не имеет столько свидетелей. Его копировали десятками, из поколения в поколение, в Берше и в Асьюте, на дорогих гробах и на средних. Это был бестселлер заупокойной литературы Среднего царства.
И вот что с ним произошло дальше. Через триста-четыреста лет он переехал с деревянной доски на папирус, разросся, обзавёлся картинками — и стал главой 17 Книги Мёртвых, самым парадным текстом самых роскошных свитков Нового царства. Ещё через тысячу лет его всё ещё переписывали при Птолемеях.
Тысяча с лишним лет непрерывной жизни одного текста.
Про то, что глава 17 делает и почему она сама себе задаёт вопросы, я писал отдельно. Здесь — про другое. Про то, что было до неё. И про сам феномен: как текст едет через тысячелетие, что с ним по дороге делается и почему египтяне вообще не пытались это остановить.
Изречение, у которого нет оригинала
Начнём с неудобного.
Изречения 335 не существует.
Есть примерно сотня копий, и они не совпадают. Не «слегка разнятся» — не совпадают всерьёз: в одной версии есть кусок, которого в другой нет; в третьей тот же кусок стоит в другом месте; в четвёртой слово написано так, что меняет смысл фразы на противоположный.
Что тогда такое «изречение 335»? Это рабочая абстракция де Бука. Он собрал копии, увидел, что они родственны, дал им общий номер и выложил параллельно, честно оставив расхождения на виду.
Он мог поступить иначе — и в его время многие бы так и сделали. Мог составить «критический текст»: выбрать лучшее чтение в каждой точке, свести всё к одному «правильному» варианту, а расхождения загнать в подстрочник петитом. Так делали с античными авторами, так до сих пор делают с Новым Заветом. Логика такая: где-то был оригинал, копии его исказили, наша задача — восстановить.
Де Бук этого не сделал. И был прав, потому что оригинала, скорее всего, не было вообще.
Вдумайся, что это значит. Мы привыкли: сначала автор написал, потом переписчики испортили. А здесь, похоже, устроено наоборот — не порча единого, а сгущение многого. Текст сложился из формул, которые ходили в жреческом обиходе, и в момент первой записи он уже был множественным. Не один текст с вариантами, а поле вариантов, из которого каждая мастерская вычерпывала свою версию.
Отсюда практическое следствие, которое сбивает с ног всех, кто впервые лезет в источники: вопрос «а как в оригинале?» применительно к 335-му не имеет ответа. Не потому, что мы не нашли. Потому что вопрос неправильно поставлен.
Где именно он лежал на гробе
Прежде чем о содержании — о физике. Египетский заупокойный текст всегда где-то расположен, и расположение — часть высказывания.
Гроб Среднего царства — деревянный ящик. У него шесть внутренних поверхностей, и они не равноправны. Ящик ориентирован: восточная стенка — та, к которой обращено лицо мумии, лежащей на боку; на ней снаружи пара глаз-уджат, чтобы Ка смотрел на восход, и часто ложная дверь. Западная — за спиной. Изголовье и изножье — короткие. Дно — основание, туда кладут карту. Крышка — небо.
Тексты распределены по этим поверхностям не как попало. Есть тексты изголовья, тексты изножья, тексты бортов. Смысл прост: где написано — оттуда и работает.
Изречение 335 — длинное. Очень. Чтобы его вписать, нужна большая ровная поверхность и много места — значит, длинный борт, значит, большой и дорогой гроб.
Из этого выходит грубоватый, но точный вывод: 335-й был текстом не для всех даже среди тех, кто вообще мог позволить себе расписной гроб. Короткий ящик его физически не вмещал. Хочешь этот текст — покупай длинную кедровую доску.
Вечность и здесь считалась в локтях.
Что стоит в древней версии
Теперь к содержанию — но именно к раннему, к тому, что уже было на доске в XX веке до н. э.
Открывается всё цепочкой отождествлений от первого лица. Первая строка знаменита: «Я — Атум, когда я был один в Нуне». Дальше — «я — Ра при его первых восходах, когда он начал править тем, что сотворил».
Вот тут остановись, потому что мимо этого обычно проскакивают.
Мёртвый чиновник из провинциального нома говорит от лица творца до творения. Не «я хочу быть с Атумом». Не «Атум, помилуй меня». Я — Атум. И не Атум-царь на престоле, а Атум в тот момент, когда ещё ничего нет: только вода и он один в ней.
Это самая ранняя точка, какую вообще можно назвать. До времени. До различий. До «двух» — потому что пока один, нет и двух.
Зачем мёртвому туда?
Затем, что человек, который умер, — разобран. Сборка распалась: тело здесь, Ба ушла, Ка привязан, Иб взвешивают. Чтобы собраться заново, нужно вернуться в точку, где сборки ещё не было, — и оттуда собраться правильно. Не починить сломанное, а пересобрать с нуля.
Заупокойный текст — это, если угодно, холодная загрузка. Не «почини мне то, что отвалилось», а «верни меня в состояние до всякой конфигурации, и я соберусь снова».
Дальше по изречению идёт длинная череда: я — великий бог, возникший сам собой; я — птица Бену, что в Иуну; я — сокол; я — тот, кто в своём Оке; я — вчера и завтра. И к большинству из них — вопрос «что это?» и ответ, а иногда и второй, «другие говорят».
Про Бену стоит сказать отдельно, потому что тут глосса даёт удар. «Я — Бену, что в Гелиополе» — а следом вопрос, и ответ: это Осирис.
Бену — птица, встающая на камне-бенбен, символ первого утра, того, что поднялось само из воды. Птица восхода. И тебе говорят: это Осирис. Убитый, расчленённый, лежащий.
Вот в такие моменты египетская система показывает зубы. Восход и мёртвое тело — не противоположности. Это одно, увиденное с двух сторон: то, что поднимается, и то, из чего поднимается. Взойти может только то, что до этого зашло.
Есть в изречении и совсем мрачные места. Например, Пожиратель — существо, приставленное к озеру огня, живущее тем, что берёт тела мёртвых. Он тоже описан и тоже глоссирован. Заупокойный текст не утешает; он перечисляет и хорошее, и то, что тебя может съесть, с одинаковой ровной интонацией каталога.
Вообще это стоит проговорить прямо, потому что современный читатель ждёт от «священного текста» другого регистра. Изречение 335 не возвышенно. Оно деловито. В нём нет ни строчки о том, как хорошо будет; нет обращений к милосердию; нет ни одной просьбы пожалеть. Есть перечень: кто ты, что вокруг, кого как зовут, что тебя может сожрать и что ты на это отвечаешь.
Так пишут не молитвы. Так пишут предполётные карты — со списком того, что может отказать.
И в этом, на мой взгляд, главная причина, почему 335-й стал бестселлером, а сотни соседних изречений остались в паре копий. Он не про один эпизод. Он про самоопределение целиком: кто ты такой, если тебя разобрало. Такой текст нужен каждому, кто заказывает гроб, — независимо от того, чего он боится конкретно.
И ещё раз, чтобы не осталось иллюзий: вопросы «что это?» и ответы «другие говорят» стоят уже здесь, на доске, в Среднем царстве. Их не приписали позже. Текст пришёл к нам уже с встроенным спором о собственном смысле.
Как текст едет через тысячу лет
Теперь — главное, ради чего всё затевалось.
Как вообще выживает текст в мире без печати, без корректуры и без единого центра?
Ответ: через экземпляры и людей. И то, и другое смертно.
Механика была примерно такая. В храмовом хранилище — пер-анх, «доме жизни», — лежат свитки-образцы. Мастерская, делающая гроб, получает доступ к образцу: либо ей выдают свиток на время, либо писец идёт и списывает нужное. Списывает он с иератики — скорописи — а на гроб пишет иероглифами, столбцами. Это уже перевод из одной графики в другую, и на этом шаге теряется многое.
Дальше — ошибки. Они бывают двух пород, и египтологи их различают.
Ошибки глаза. Писец скользнул взглядом, зацепился за похожее слово ниже и пропустил всё, что между. Классическое «перескок по одинаковому окончанию». В синопсисе де Бука такие дыры видно мгновенно: у пяти гробов кусок есть, у шестого его нет ровно между двумя одинаковыми словами.
Ошибки уха. Если диктовали — а иногда диктовали — писец пишет то, что услышал, а услышал он созвучное. И тогда в тексте появляется другое слово. Не бессмыслица — именно другое слово, вполне осмысленное, просто не то.
И вот тут начинается интересное.
Второй тип ошибки в египетской системе — не совсем ошибка.
Потому что созвучие для египтянина не случайность. Имя — Рен, а Рен вскрывает устройство вещи; если два слова звучат похоже, между вещами есть связь. Значит, «описка» по созвучию может быть прочитана как обнаружение скрытой связи. И тогда следующий переписчик её не правит — он её комментирует.
Ошибка становится смыслом. Смысл становится глоссой. Глосса становится частью текста.
Я не могу это доказать в каждом конкретном случае, и никто не может. Но общая картина именно такая: текст рос не вопреки шуму, а питаясь шумом.
Ещё одна деталь про носитель. Дерево, папирус и лён — недолговечны. Пожар в хранилище, сырость, термиты, война, просто смерть последнего писца, который умел это читать, — и линия обрывается. Поэтому существование образца надо всё время подтверждать копированием. Текст жив не потому, что записан. Он жив, пока его переписывают.
Это, кстати, единственная айтишная метафора, которую я себе тут позволю: египетский корпус — не архив, а репликация. Данные существуют, пока есть кто-то, кто держит копию и делает следующую. Останови процесс на два поколения — и данных нет, хотя доски вроде бы лежат.
Люди, которые его везли
У этого тысячелетнего маршрута были водители. Про них стоит сказать, потому что обычно текст обсуждают так, будто он ехал сам.
Не ехал. Его нёс на руках конкретный человек с кистью, сидевший на корточках у поставленной на бок доски.
Имён мы почти не знаем. Египетский заупокойный писец не подписывался — в отличие от, скажем, скульптора или начальника работ, которые свои имена в гробницах увековечивали охотно. Тот, кто написал изречение 335 на гробе Джехутинахта, для нас безымянен, и это не случайность: он тут не автор, он проводник. Его личность в этой операции не участвует.
Но следы его руки видны, и по ним читается многое.
Во-первых, репертуар различался по кладбищам. В Берше — один набор изречений и один порядок, в Асьюте — другой. Это значит, что не было общеегипетской «книги», из которой все черпали. Были местные традиции, местные архивы, местные привычки: здесь принято класть вот это, а вот это — не принято.
Во-вторых, на гробах видны исправления. Писец ошибся, замазал гипсом, написал поверх. Значит, он себя проверял. Значит, точность имела цену — не всё равно было, что ляжет на доску.
В-третьих, самое интересное: гробы делались заранее. Это не покупка на следующий день после смерти — это заказ, который взрослый обеспеченный человек размещает, пока жив, и который стоит немалых денег. Позже, уже в Новом царстве, эта индустрия дойдёт до логичного конца: появятся папирусы Книги Мёртвых, изготовленные впрок, с пустыми местами там, где должно стоять имя владельца. Купил — вписали имя в пробелы.
Задержись на этом. Свиток, обеспечивающий человеку вечность, лежит в лавке готовым, и в нём зияет дырка на месте Рена.
Тот, кто писал 335-й, тоже, скорее всего, был не «художником». Судя по всему, это жрец или как минимум человек, приписанный к храмовому кругу, — иначе у него не было бы доступа к образцу. Между хранилищем и доской не было посредника вроде книготорговца. Была одна и та же среда: те, кто хранит свитки, и те, кто с них пишет.
Отсюда и устойчивость линии. Текст ехал не через рынок, а через сословие. Рынок в кризис исчезает за один сезон. Сословие держится дольше — оно передаёт не предмет, а умение читать предмет.
И последняя деталь, от которой мне всегда немного не по себе. Писец знал текст наизусть или почти наизусть — иначе он не смог бы его вписать в отведённое место, распределив по столбцам так, чтобы хватило. Значит, каждый раз, выписывая «я — Атум, когда я был один в Нуне», он произносил это про себя.
Сколько раз человек может написать эту фразу чужой рукой, прежде чем она станет и его собственной?
Ответа нет. Но люди, которые тысячу лет переписывали, что они — Атум до творения, вряд ли остались от этого совсем незатронутыми.
Провал, в котором чуть всё не кончилось
Между гробами Берше и свитками Нового царства — Второй переходный период. Египет распадается, север занимают гиксосы, номархи беднеют, большие расписные гробы почти исчезают.
Носитель, на котором ехал 335-й, перестаёт производиться.
И вот здесь вопрос, от которого у меня до сих пор мурашки: как он проехал?
Есть один замечательный свидетель — гроб царицы Ментухотеп, XVII династия. На нём стоят тексты, которые уже узнаваемо ближе к Книге Мёртвых, чем к среднецарским гробам; это один из самых ранних намёков на то, что новая композиция складывается. Беда в том, что сам гроб утрачен. Мы знаем его по зарисовкам и копиям XIX века.
Прочувствуй: важнейший свидетель перехода известен нам только потому, что кто-то в позапрошлом веке аккуратно срисовал его от руки, а потом сам предмет пропал.
Ровно та же логика, что и в древности. Вещь существует, пока с неё делают копию.
Как именно текст пережил провал, мы не знаем. Скорее всего — в храмовых архивах, в руках жреческого сословия, которое переживает любые династические катастрофы просто потому, что храм — институт устойчивее трона. Гробы перестали расписывать; свитки в хранилищах остались.
А когда при XVIII династии заупокойные тексты снова понадобились — уже на папирусе, уже для нового слоя заказчиков, — их достали. И 335-й вышел оттуда живым. Побитым, разросшимся, местами уже не понимающим сам себя, — но живым.
Как менять текст, который менять нельзя
Теперь парадокс, ради которого стоило всё это разбирать.
Сакральный текст менять нельзя. Его сила — в точности: неправильно произнесённое имя не работает, изменённая формула не открывает ворот. Египтяне это понимали лучше нас.
И при этом текст изменился до неузнаваемости. Из среднецарского изречения на доске он вырос в огромную главу с виньетками, где появились куски, которых на доске не было и в помине.
Как это совместилось?
Механизм простой и, на мой взгляд, гениальный: ничего не удалять.
Смотри, как это работает. Есть тёмное место. Оно непонятно уже в Среднем царстве. Что делают?
Не правят. Не заменяют понятным. Не выбрасывают.
Приписывают рядом. «Что это? Это то-то. Другие говорят: то-то».
Старое остаётся нетронутым — его сила сохранена. Новое понимание тоже записано — оно рядом, не вместо. Через двести лет приходит третье понимание — его тоже приписывают. Через пятьсот — четвёртое.
Текст не редактируется. Текст нарастает слоями, и все слои видны одновременно.
Это ровно противоположно тому, как поступила бы любая известная тебе традиция комментирования. Христианские соборы выбирали. Талмуд, при всей своей многоголосице, всё же ведёт спор с целью что-то установить. Академическая филология восстанавливает исходное чтение и объявляет остальные испорченными.
Египтяне не выбирали, не устанавливали и не восстанавливали. Они накапливали.
И теперь посмотри, что это даёт на выходе. Глава 17 Нового царства — это не текст. Это разрез. Как срез дерева, где видны все годовые кольца сразу: вот ядро XX века до н. э., вот слой, наросший при XII династии, вот слой писцов Фив. Ни одно кольцо не стёрто.
Когда ты читаешь главу 17, ты читаешь не мнение. Ты читаешь историю мнений, спрессованную в один свиток, где никто не победил.
Второй слой: почему нельзя было выбрать
Осталось ответить, почему они так поступили. Не «почему не догадались выбрать» — а почему выбирать было нельзя.
Причина, как всегда в этой системе, лежит в устройстве имени.
Рен — это не название вещи, это её рукоять. Произнося имя, ты берёшься за вещь. Отсюда — вся египетская магия слова, вся Хека: назвал правильно — получил доступ, назвал неправильно — не получил.
Теперь примени это к глоссе. «Что это? Это Нун» — это не мнение о том, чем является нечто. Это вручение рукояти. Одной из.
А «другие говорят: это Ра» — вручение второй рукояти к той же вещи.
Выбросить одну из них — значит отобрать у мёртвого инструмент. Не «уточнить богословие», а буквально сократить его комплект. Кто ты такой, чтобы решать, какая рукоять ему пригодится у каких ворот?
Вот почему все варианты сохранены. Не из широты взглядов и не из благочестивого страха перед древностью. Из инженерной осторожности. Не выкидывай деталь, назначения которой не понимаешь.
И вот тебе прямое следствие для практика — то самое, ради чего эту статью имеет смысл дочитать.
Египетский текст никогда не даёт тебе одну истину. Он даёт набор ключей. Разных, несовместимых, звенящих на одном кольце. Требовать от него единственно правильного ответа — примерно как требовать от связки ключей, чтобы она сообщила, какая дверь настоящая.
Что с этим делает практик сегодня
Как вообще читать текст с вариантами
- Прими, что канона нет. Пока ты ищешь «правильную редакцию», ты не работаешь с материалом, ты ищешь опору, которой в нём не предусмотрено.
- Читай минимум два перевода. Любой перевод — это выбор чтения. Один перевод — это чужой выбор, выданный тебе за факт. Два — уже видно, где переводчик решал.
- Отмечай места, где переводчики разошлись. Это не дефект. Это карта тёмных мест текста, составленная за тебя бесплатно. Именно там и живёт самое интересное.
- Не сглаживай. Соблазн огромный: увидев «это Нун» и «это Ра», хочется тут же придумать красивое объяснение, в котором они мирятся. Не придумывай. Подержи их врозь подольше. То, что не сходится, работает — пока ты не заставил его сойтись.
Протокол «слоя»
Это метод, который я использую сам, и он вырос прямо из устройства 335-го.
- Возьми любую собственную формулировку, которой ты пользуешься в работе. Что угодно: как ты называешь то, с чем имеешь дело.
- Запиши её дословно и поставь дату.
- Не трогай её больше никогда.
- Когда через полгода поймёшь иначе — не исправляй. Припиши ниже, с новой датой: «другие говорят». Другие — это ты нынешний.
- Через три года у тебя будет не «правильная формулировка». У тебя будет разрез. И вот он и есть ценность.
Что это даёт практически: ты перестаёшь терять предыдущие понимания. Обычная беда — человек «дорос» до нового взгляда, стёр старый и через пять лет обнаруживает, что старый-то был про другое и работал в случаях, которые нынешний не берёт. Стёртое не вернуть. Египтяне это знали.
Типичные ошибки
Считать, что раз текст древнее — он подлиннее. Изречение 335 не «чище» главы 17. Оно раньше. Это разные вещи. Ранняя версия не ближе к истине — она ближе к началу дороги, и на ней ещё нет того, что нарастёт.
Обратная ошибка: считать позднее — развитием. Тоже нет. Часть поздних чтений — просто накопленный шум: испорченные слова, ответы, съехавшие не под свой вопрос. Развитие и порча в этом корпусе идут вперемешку, и разделить их удаётся далеко не всегда.
Романтизировать «непрерывную традицию». Она не была непрерывной. Она чуть не оборвалась минимум однажды. Уцелела не потому, что была вечной, а потому, что конкретные люди в конкретных храмах продолжали копировать — в том числе тогда, когда вокруг всё разваливалось.
Работать с текстом по пересказу. Пересказ всегда выбирает одно чтение и выкидывает остальные, потому что пересказ обязан быть связным. Именно то, что в пересказе выкинуто, тебе и нужно.
Вопросы, которые стоит себе задать
- Что в моей практике держится только на том, что я это делаю? Что оборвётся в тот момент, когда я перестану?
- Кому я передал хоть одну копию? Или у меня всё в единственном экземпляре — и я думаю, что это надёжно?
- Что я в себе «отредактировал» до неузнаваемости, вместо того чтобы приписать рядом?
- Есть ли у меня хоть одна связка ключей — или я всю жизнь ищу тот единственный?
Тысяча лет. Дерево, потом папирус, потом снова камень храмовых стен. Десятки писцов, из которых мы не знаем по имени почти никого. Провал в несколько столетий, из которого текст вышел живым непонятно как.
И всё это время — ни одной попытки навести порядок. Ни одного собора, установившего правильное чтение. Ни одного жреца, вычеркнувшего «другие говорят».
Мы привыкли считать, что традиция — это то, что сохраняется неизменным. Изречение 335 показывает другое. Традиция — это то, что продолжают переписывать, ничего не выбрасывая по дороге.
Оно доехало до нас, между прочим. Ты только что читал про него.
Значит, копирование ещё идёт.