Шестая махавидья — Чхиннамаста, «та, чья голова отсечена». Она держит собственную отрубленную голову в руке и пьёт кровь из собственной шеи. Изображение это самое трудное во всей индийской иконографии, и его нельзя ни смягчить, ни разъяснить в сторону приличия: оно значит именно то, что показывает, и разбирать его надо буквально.
Что изображено
Нагая женщина, чаще красного или золотистого цвета, стоит с мечом или ножом в одной руке и собственной головой — в другой. Из шеи бьют три струи крови. Две уходят в рты двух спутниц, стоящих слева и справа: их зовут Дакини и Варнини (иначе Дакини и Варнани). Третья струя идёт в рот отсечённой головы, которую богиня держит перед собой.
Стоит она на паре: Кама и Рати, влечение и наслаждение, сплетённые в соитии, обычно на лотосе. Иногда пара под ногами, иногда богиня сидит на них.
Убрать отсюда нечего. Все элементы работают вместе, и в этом устройство фигуры.
Что это значит
Первое прочтение — жертвенное, и оно старейшее.
Индийский обряд жертвы предполагает три роли: приносящий, приносимое и принимающий. Чхиннамаста сводит все три в одном теле. Она отсекает — она отсечена — она пьёт. Это не аллегория самоотдачи и не назидание о щедрости: это доведение жертвенной логики до точки, где разделение на дающего и получающего исчезает. Ведийская мысль знала эту точку и раньше — в идее, что творение есть саморасчленение первого существа. Чхиннамаста — та же идея в женском роде и в действии.
Второе прочтение — о желании, и оно прямо задано парой под её ногами. Кама и Рати внизу — не попранное вожделение и не победа над плотью: богиня стоит на них, то есть держится ими, они её основание. Отсюда стандартное толкование: сила, которой она питается и которую перенаправляет, есть сила желания. Она не гасит её, а разворачивает и пускает вверх — по трём струям, из которых одна возвращается к ней самой.
Третье прочтение — йогическое, о трёх токах: две боковые струи как ида и пингала, средняя как сушумна; отсечение головы — прекращение работы обычного ума, необходимое для того, чтобы сила пошла срединным путём. Это чтение убедительно и повсеместно, но по слою оно позднее: тонкая физиология в нынешнем виде накладывается на образ уже готовым. Выдавать её за исходный смысл фигуры не следует.
Буддийская родня
Здесь тот же случай, что с Тарой, и его надо назвать прямо.
В буддийской тантре есть фигура Чхиннамунда Ваджраварахи — обезглавившая себя форма Ваджрайогини, с тем же устройством: собственная голова в руке, три струи, две спутницы. Она известна по буддийским садханическим сводам и по связанным с ней историям о сиддхах, и по историческому счёту буддийские свидетельства о ней старше индуистских.
Направление заимствования в науке считается идущим от буддийской традиции к шактийской, хотя обе выросли в общей тантрической среде восточной Индии, где линии перетекали друг в друга постоянно. Говорить о «двух версиях одной богини» неточно: это две фигуры одной генеалогии, каждая укоренена в своей системе — у буддистов она разбирается через пустоту и отсечение цепляния за «я», у шактов через жертву и разворот желания.
Место и культ
Основной храм — Чхиннамастика в Раджраппе, в Джаркханде, при слиянии двух рек. Место действующее и людное, с обычной храмовой обрядностью и с жертвоприношением животных, как во многих шактийских храмах востока Индии. Почитается она также в Непале и в северо-восточных областях.
Отдельная деталь: в бытовом народном культе к ней обращаются не только аскеты. У неё есть репутация подательницы в спорных и тупиковых делах, и есть устойчивая связь с фигурой Прачанда-Чандика, яростной формы, которую в некоторых линиях считают той же богиней под другим именем.
Что говорит о ней сама традиция
Чхиннамаста — одна из немногих махавидий, о которых внутри традиции говорят с прямым предупреждением, и предупреждение это стоит воспроизвести как факт о традиции.
Её садхана считается не для домохозяев. Формулировка повторяется в шактийской литературе устойчиво: эта видья для отрешившихся, для тех, у кого нет привязанностей, которые она может отсечь. Причина называется техническая, а не моральная: работа с ней описывается как отсечение того, чем практик держится, и человек, держащийся семьёй, домом и положением, получает удар именно туда.
Второе — счёт. Её видья передаётся в дикше и здесь не приводится; но открытая часть предписаний говорит о жёстком режиме, о ночной работе, о полном пурашчаране без сокращений. Третье — среда: линии, держащие Чхиннамасту, левые, связанные со шмашаной и с каула-обрядностью, о которых идёт речь в отдельных статьях.
Как её не надо читать
Два ходовых искажения стоит назвать.
Первое — эстетическое. Изображение Чхиннамасты давно ушло в западную графику, в обложки и в татуировку, где работает как шок-картинка. Внутри традиции это не образ ужаса вовсе; шактийский комментарий описывает её лицо как спокойное, а сцену — как щедрость, а не бойню.
Второе — буквальное. Иногда встречается прочтение, будто фигура предписывает практику самоповреждения. Она этого не предписывает: в текстах и в живой практике никакого телесного действия над собой из этого образа не выводится, и линии, работающие с ней, ничего подобного не делают. Уточнение это не лишнее — образ провоцирует ровно на такое прочтение у людей в плохом состоянии, и лучше сказать прямо, чем оставить недосказанным.
Узел
Ради чего эта форма нужна десятке, видно из её положения. До неё идут Трипурасундари, полнота, и Бхайрави, жар расхода. После — Дхумавати, у которой не осталось ничего. Чхиннамаста — переход между ними: точка, где расход становится добровольным и где отдающий и получающий совпали.
Практическая мысль, которую традиция из этого вынимает, звучит неудобно, но внятно: то, чем ты питаешься, и то, что ты отдаёшь, — один поток, и вопрос лишь в том, идёт он в тебя замкнуто или через тебя. Чхиннамаста показывает второе, доведённое до предела, где отсекающий и отсекаемое перестали быть двумя.