Ты открываешь телефон утром, и он говорит: «Сегодня день рождения у Андрея. Не забудь поздравить!» Андрей умер два года назад. Ты помнишь, как его хоронили, помнишь запах в подъезде и как несли гроб по лестнице боком, потому что не разворачивался. Телефон этого не помнит. Телефон помнит только дату.
И ты сидишь с этой штукой в руке и не понимаешь, что чувствуешь. Не ужас — что-то более неудобное. Как будто тебя разыграли, но никто не смеётся.
А потом ты заходишь на его страницу — и там уже семь поздравлений. Живые люди пишут мёртвому человеку «с днём рождения, дружище, помним». И вот тут по обычной логике ты должен бы поморщиться: это же дико. Люди пишут в пустоту, у которой есть аватарка.
Так вот. Не дико. Это — самая старая задокументированная практика в истории нашего вида, и египтяне высекали её на камне четыре с половиной тысячи лет назад, слово в слово. Проблема не в том, что живые обращаются к мёртвому. Проблема совсем в другом месте, и его почти никто не видит.
Давай найдём это место. А потом решим, что делать со страницей.
Как вообще получилось, что у мёртвых есть страницы
Никто этого не проектировал. Оно случилось.
Шестнадцатого апреля 2007 года в Виргинском политехническом институте студент застрелил тридцать двух человек. Университетское поколение было первым полностью «фейсбучным»: у всех погибших были страницы, и на этих страницах немедленно начали писать. Тысячами. Живые сокурсники приходили на стены мёртвых и разговаривали с ними.
У платформы не было для этого ничего. Аккаунт мёртвого вёл себя как аккаунт живого: предлагал добавиться в друзья, торчал в рекомендациях, требовал сменить пароль. Ситуация была настолько неприличной, что в компании начали думать. Двадцать шестого октября 2009 года Макс Келли, тогдашний глава безопасности Facebook, — человек, который сам недавно потерял друга, — опубликовал заметку с названием, которое и сейчас звучит неплохо: «Память об ушедших друзьях продолжается в Facebook». Так появилась мемориализация.
Механика: страница получает статус памятного места. Она больше не лезет в рекомендации, не зовёт добавиться в друзья, не напоминает о себе алгоритмам. Войти в неё нельзя никому — включая тех, кто знает пароль. Друзья могут писать на стену. И всё.
Через шесть лет, в феврале 2015-го, добавили хранителя памяти — человека, которого ты назначаешь заранее и который после твоей смерти сможет закрепить прощальный пост, принять заявки в друзья и поменять аватар. Читать переписку он не сможет никогда. Эту штуку проектировали не одни инженеры: к работе привлекли Джеда Брубейкера из Колорадского университета, единственного, наверное, человека, который к тому моменту действительно изучал, что живые делают со страницами мёртвых. К нему вернёмся — он обнаружил кое-что неожиданное.
ВКонтакте и Одноклассники пришли к тому же с опозданием и по той же причине: не потому что придумали, а потому что перестали справляться с потоком заявок «удалите, человек умер, а он всем пишет».
Сегодня у мемориальных страниц есть демография. Карл Ёман и Дэвид Уотсон посчитали (Big Data & Society, 2019): если рост остановится сейчас, к 2070 году мёртвых пользователей Facebook станет больше, чем живых; если не остановится — к концу века их накопится под пять миллиардов. Это не метафора и не публицистика. Это самый большой некрополь в истории вида, и он лежит у тебя в кармане, вперемешку с живыми.
Одиннадцатое ноября 2016 года, когда умерли все
Прежде чем разбираться по существу — два случая, которые показывают, что именно мы построили.
Случай первый. Одиннадцатого ноября 2016 года Facebook по ошибке мемориализовал около двух миллионов аккаунтов. Живых. Люди открывали свои страницы и читали наверху: «Мы помним об этом человеке». В числе мёртвых на несколько часов оказался Марк Цукерберг. Баг починили к вечеру, компания извинилась.
Сцена, конечно, комическая. Но обрати внимание, что она обнажает: статус живого и мёртвого в этой системе — просто флажок в базе. Один булев параметр отделяет тебя от могилы. Никакого обряда, никакого свидетеля, никакого порога. Значение поля.
Случай второй. Двадцать четвёртого декабря 2014 года веб-разработчик Эрик Мейер открыл Facebook и увидел «Итоги года» — ту самую весёлую автоматическую карточку. В центре была фотография его дочери Ребекки. Вокруг фотографии плясали нарисованные человечки с шариками. Сверху была подпись: «Вот каким был твой год!»
Ребекке было шесть. Она умерла от опухоли мозга в свой шестой день рождения, в июне того года.
Мейер написал текст, который вошёл во все учебники по проектированию: «Непреднамеренная алгоритмическая жестокость». Смысл его был не в том, что Facebook — зло. Смысл был в том, что никто ничего не хотел. Алгоритм увидел самую популярную фотографию года — конечно, самую популярную, все же ставили сердечки, — и обвёл её танцующими человечками. Никакой злобы. Просто в модели мира не было предусмотрено, что фотография может быть последней.
Мейеру позвонил менеджер продукта и извинялся лично. А Мейер потом написал с Сарой Вахтер-Бёттхер книгу «Design for Real Life» — по сути, о том, что любая система, не заложившая в себя смерть, рано или поздно ударит человека по лицу в момент, когда он меньше всего к этому готов.
Держи это в голове, когда будешь решать про страницу: машина не знает, что человек умер. Она знает, что он не отвечает.
Что обнаружил Брубейкер: люди пишут не «о нём», а «ему»
Теперь к неожиданному.
Джед Брубейкер с коллегами ещё в 2011 году залез в MySpace — да, тогда мёртвых было больше там, — и разобрал больше полутора тысяч комментариев на страницах умерших. Он искал, как люди говорят о смерти. Нашёл другое.
Люди почти не писали о покойном. Они писали ему. Второе лицо, настоящее время, прямое обращение. «Скучаю по тебе». «Сегодня был у твоей мамы, она держится». «Ты бы ржал с этого». Комментарии выглядели не как соболезнования, а как продолжающаяся переписка, в которой один участник перестал отвечать, но никто не закрыл окно.
Дальше — больше. Люди приходили в даты. День рождения, годовщина смерти, Новый год. Приходили в моменты, когда происходило что-то, о чём «он должен был бы знать»: родился ребёнок, поступил в институт, женился. Писали бытовое. Некоторые — годами.
В 2013 году Брубейкер с Хейс и Дауришем предложили для этого термин: mourning-in-place, «скорбь на месте». Не паломничество к могиле, а горевание там, где ты и так находишься.
Здравый смысл говорит: это ненормально, это отрицание смерти, надо лечить.
Здравый смысл ошибается. И вот доказательство, ему четыре с половиной тысячи лет.
Обращение к живым: реклама, высеченная на гробнице
Зайди в любую египетскую гробничную часовню Древнего или Среднего царства. Не в погребальную камеру — она замурована и недоступна, — а в часовню, куда приходили люди. На стене или на стеле там очень часто стоит текст, который египтологи называют «Обращение к живым» (Anruf an die Lebenden). Формула гуляет в деталях, но каркас всегда один:
«О вы, живущие, сущие на земле, которые пройдёте мимо этой гробницы! Если вы любите жизнь и ненавидите смерть, если хотите, чтобы ваши должности перешли вашим детям, — произнесите: “тысяча хлебов, тысяча кувшинов пива, тысяча быков и птиц для Ка такого-то”. Дыхание уст — полезно умершему. Это не стоит вам ничего».
Прочитай ещё раз. Это обращение к посторонним прохожим с просьбой сказать вслух имя мёртвого. Не к семье — к любому, кто идёт мимо. С аргументацией в духе рекламного текста: тебе это ничего не стоит, а ты за это получишь долгую жизнь и наследство детям.
Египтяне были практичны. Они знали, что сын забудет, а внук не придёт. Поэтому они выстроили самообслуживание: гробница сама зовёт прохожего и сама объясняет ему, что делать.
Теперь сравни с мемориальной страницей.
Публичное место. Имя на видном месте. Изображение. Открытый доступ для любого прохожего. Просьба, по сути, произнести имя. Хождение туда по датам. Прямое обращение во втором лице.
Это одно и то же. Мемориальная страница — не новое извращение цифровой эпохи, а идеально точная реконструкция гробничной часовни, собранная людьми, которые никогда не читали ни одной стелы. Инстинкт восстановил конструкцию по памяти вида.
Так что перестань стесняться того, что пишешь мёртвому в день рождения. Это ровно то, о чём тебя четыре тысячи лет назад просили высеченной на камне рекламой.
Проблема в другом.
Гробница, которая ходит за тобой
Вот где всё ломается. Разница — одна, и она решающая.
К гробнице ты идёшь.
Это была работа. Надо было выйти из дома, перейти на западный берег, дойти до некрополя, войти в часовню, встать перед стелой, произнести формулу, положить хлеб — и уйти обратно. У обряда была граница: место и время. Ты знал, когда ты внутри и когда снаружи. Гробница стояла на своём берегу, в пустыне, за рекой, и никогда, ни при каких условиях, не приходила к тебе домой.
А страница приходит.
Она у тебя в кармане. Она включается сама. Она будит тебя утром словами «поздравь Андрея». Она подсовывает его фотографию в «воспоминаниях» в случайный вторник, когда ты едешь на работу и вообще-то ничего. Она перемешана с рабочими чатами и мемами.
Это и есть перевёрнутая конструкция. Не ты ходишь к мёртвому — мёртвый ходит к тебе. По расписанию, составленному рекламным алгоритмом.
Египетская модель работала именно потому, что была дискретной. Есть день поминовения — идёшь. Нет дня — живёшь. Между Прекрасным праздником долины и обычным вторником была пропасть, и эта пропасть и есть механизм исцеления: горе должно иметь берега, иначе оно разливается на всю жизнь и мелеет до болота.
Мемориальная страница отменила берега.
Вот отсюда и надо решать все три вопроса — удалить, заморозить или вести. Не «как правильно относиться к смерти», а гораздо конкретнее: где здесь дверь и в какую сторону она открывается.
Ложная дверь: как это устроено технически
Египтяне решили ту же проблему, и решение стоит в каждом музее.
Называется ложная дверь. Каменная плита в стене часовни, вырезанная как дверной проём: косяки, перемычка, ниша, иногда — фигура покойного, выходящего из неё. С надписями: имя, титулы, жертвенная формула. Перед ней — стол для подношений.
Это не украшение и не символ. Это интерфейс. Точка, в которой Ка покойного принимает то, что ему приносят: хлеб, воду, пиво, произнесённое имя.
И вот главное свойство ложной двери, ради которого она так и называется:
Через неё нельзя пройти.
Ни туда, ни оттуда. Живой не входит в мир мёртвых. Мёртвый не выходит в мир живых. Дверь пропускает только подношение и только имя. В одну сторону.
Это гениальная инженерия. Не «отгородиться от мёртвого» — египтяне мёртвых не боялись в нашем смысле и общались с ними постоянно. И не «пустить его обратно» — этого они как раз не хотели категорически, потому что вышедший обратно мёртвый называется у них Мут и является бедствием.
Ложная дверь — это контролируемый односторонний канал. Ты можешь дать. Ты не можешь войти. Он может принять. Он не может выйти.
Теперь у нас есть линейка. Прикладываем её к трём путям.
Путь первый: удалить
Удалить страницу — это стереть имя. Не спрятать, не закрыть — стереть Рен.
Египтяне отлично знали, что это такое, и знали, для чего это делается. Иди в Дейр эль-Бахри, в храм Хатшепсут, и смотри на стены: картуши сбиты, фигуры вырублены, женщина-фараон вычеркнута из списков царей. Иди в Амарну — там имя Атона потом сбивали с тем же усердием, а имя Эхнатона исчезло из царских перечней, и его самого стали называть «враг из Ахетатона», без имени. Это работа резчика с зубилом, по приказу, за деньги, вручную, знак за знаком.
Египтяне делали это не для успокоения. Они делали это, чтобы убить окончательно. Стёртое имя — вторая смерть, полное прекращение существования. Это была высшая мера, оружие, а не гигиена.
Отсюда — простое правило.
Удаление уместно, когда о нём попросил сам умерший. Оставил директиву — «страницу удалить» — значит, удалить, и обсуждать нечего, это его имя.
Удаление уместно, когда страница стала оружием против живых. Тут я разверну ниже, случай реальный и мерзкий.
Удаление неуместно как способ уменьшить свою боль. Ты не уменьшишь. Ты просто отрежешь всем остальным доступ к общей памяти, а себе не поможешь: боль живёт не в интерфейсе.
И трезво о необратимости: у тебя одна попытка. Через год ты, возможно, захочешь посмотреть, как он писал, — а нечего будет смотреть. Поэтому даже при твёрдом решении удалить — сначала выгрузи архив, положи на диск, и только потом жми. Стёсанный картуш не восстанавливается.
Путь второй: заморозить
Мемориализация — это и есть ложная дверь. Один в один.
Имя остаётся. Изображение остаётся. Прохожий может прийти и произнести. Подношение проходит.
А войти нельзя никому. Пароль больше не работает — даже правильный. Алгоритмы отцеплены: страница выпадает из рекомендаций, перестаёт лезть в «пригласите друзей», не участвует в жизни ленты. Аккаунт больше не действует как живой.
Это правильный вариант по умолчанию, и вот почему — на языке анатомии души.
Рен сохраняется. Имя стоит, читается, произносится. Работа гробничной часовни выполняется.
Шуит перестаёт двигаться. Тень — оттиск формы человека, и в цифре это его манера, его записи, его лицо. Пока страница активна, тень шевелится: комментирует, лайкает, всплывает в чужих лентах, участвует. Мемориализация останавливает тень. Она остаётся видимой — и неподвижной. Именно так и должно быть: рельеф на стене часовни изображает покойного, но не машет тебе рукой.
Канал становится односторонним. От тебя к нему — можно. От него к тебе — нельзя. Никаких уведомлений от лица мёртвого. Никаких заявок в друзья.
Одна оговорка, и она важная. Мемориализация останавливает страницу, но не отключает твои напоминания о дне рождения во всех сервисах — часть уведомлений идёт из твоего телефона, из твоего календаря, из твоей адресной книги. Дверь закрыли с той стороны, а колокольчик остался на твоей. Разбираться с ним — отдельная работа, и её надо сделать руками: почистить контакты, снять дату из календаря, отключить «воспоминания» в галерее. Иначе гробница продолжит ходить к тебе, хотя внутри уже никого нет.
Путь третий: вести
Здесь всё зависит от одного слова — от того, в каком лице ты говоришь.
Есть законная версия. Родственники превращают страницу в мемориал, фонд, архив. Пишут от своего имени: «Мы, семья Андрея, собираем средства на…», «Сегодня годовщина, вот его фотографии». Публикуют его тексты с подписью, что публикуют они. Это точный аналог жреца-хем-ка, служителя поминального культа. Он приходит к ложной двери, произносит формулу, кладёт хлеб, следит, чтобы стела не осыпалась. Он — служитель имени. Полностью в рамках Маат.
И есть другая версия. Ты пишешь от его лица.
«Всем привет, давно меня не было». «Спасибо за поздравления!» Аватарка его. Имя его. Первое лицо его. Читатель, не знающий подробностей, отвечает мёртвому и получает ответ.
Вот здесь я скажу жёстко, без бережности: это подделка. Не оккультное преступление, не «призыв духа» — гораздо проще и хуже: подлог документа. Ты взял чужой Рен и говоришь под ним. Не он говорит через тебя — ты говоришь его именем.
Египтянин узнал бы конструкцию мгновенно. Жрец-хем-ка никогда, ни в одном тексте, не произносит «я — Джефаихапи». Он произносит «для Ка Джефаихапи». Разница в одном предлоге, и в этом предлоге — вся разница между служением и захватом.
Есть промежуточный случай, самый распространённый и самый липкий: страница-полукровка. Мать умершего сына заходит под его паролем — не мемориализовала, вход работает — и постепенно начинает жить в его аккаунте. Сначала отвечает его друзьям «это мама, спасибо». Потом просто отвечает. Через год она репостит его музыку и ставит сердечки его девушке, которая теперь замужем за другим.
Это не злодейство. Это женщина, которой невыносимо, и единственное место, где сын ещё как бы есть, — вот это окно.
Но с точки зрения строя это дверь, которую взломали и подпёрли кирпичом. Односторонний канал стал двусторонним, и по нему теперь ходит живой человек, притворяющийся мёртвым, — самая печальная конфигурация из всех возможных.
Когда страница становится ловушкой
Два разных капкана. Не путай их.
Капкан первый: чужие. В феврале 2011 года в Британии погибла пятнадцатилетняя Наташа Макбрайд. На мемориальные страницы, посвящённые ей, пришёл человек по имени Шон Даффи и начал писать издевательства и выкладывать пародийные ролики. Не только про неё — он ходил по многим мемориалам подряд. В сентябре 2011 года его посадили на восемнадцать недель. Явление к тому времени уже имело название — RIP-троллинг, — и Элис Марвик с Николь Эллисон разобрали его в статье с чудесным заголовком «На небесах нет вайфая» (2012).
Механика простая: открытая гробничная часовня в мире с миллиардом прохожих собирает не только тех, кто хочет произнести формулу. Египетская часовня стояла в некрополе, куда шли люди с определённым намерением. Твоя часовня стоит на площади, где ходят все.
Если началось — не воюй в комментариях. Кормить это бессмысленно, оно этим и питается. Ограничивай доступ, а при повторении — закрывай совсем. Здесь удаление оправдано полностью: имя, которое используют как таран по живым, лучше убрать со стены.
Капкан второй, гораздо более частый: свои.
Страница делается местом, где горе не проживают, а пасут. Приходят каждый день. Пишут ежедневную сводку. Меряются близостью к покойному в комментариях — кто больше страдает, тот более настоящий. Заводят «мы всегда будем помнить» в режиме круглосуточного дежурства.
Признаки, по которым видно, что дверь перестала быть односторонней:
- Ты заходишь чаще, чем через полгода после смерти, а не реже. Норма — затухание. Отсутствие затухания — сигнал.
- Ты пишешь ему бытовое и ждёшь. Не «помню» — а «ну что скажешь».
- Ты обижаешься на других за то, что они пишут не так, не то или перестали писать.
- Ты проверяешь, кто ещё пришёл на страницу и кто нет, и ведёшь мысленный счёт.
- Ты читаешь его переписку по кругу — снова и снова одни и те же ветки.
- Страница — единственное место, где ты о нём говоришь. Живым — не говоришь.
Последний пункт самый тяжёлый, и он же самый решаемый. Человек уходит на страницу мёртвого не от любви к интерфейсам. Он уходит туда потому, что живые перестали слушать про покойника примерно на третий месяц. А стена — слушает всегда. Она выигрывает у нас не потому, что хороша.
Как решать: короткий протокол
Не в первые семьдесят дней. Никаких необратимых действий в остром горе. Заморозить — можно, это обратимо. Удалить — нет.
Спроси, чего хотел он. Директива, разговор, брошенная фраза «когда я сдохну, чтоб всё это стёрли». Его имя — его право. Твоё неудобство ниже рангом.
По умолчанию — мемориализация. Это ложная дверь, проверенная конструкция: имя живёт, тень стоит, канал односторонний. Она никому не вредит и ничего не отрезает.
Удаление — в двух случаях. Он просил. Или страница стала оружием. В обоих — сначала выгрузи архив.
Ведение — только от своего лица. «Мы о нём», а не «я — это он». Проверка на одну секунду: посмотри на последний пост и найди в нём местоимение. Если там «я» и это не ты — остановись.
Отдельно почисти свою сторону. Дата рождения из календаря. Контакт из адресной книги — или переименуй, чтобы не выскакивал в подсказках. «Воспоминания» в галерее — отключи. Ты не предаёшь его этим. Ты просто убираешь колокольчик, который звонит без всякого смысла и попадает по тебе в случайные вторники.
Назначь себе день. Один в году. Годовщина или день рождения — как хочешь. В этот день заходи, читай, пиши. В остальные — живи. Это и есть восстановление берегов: не «перестать помнить», а вернуть поминовению место и время, отобранные у него алгоритмом.
Что тут вообще решается
Египтяне четыре тысячи лет назад построили штуку, до которой мы дошли своим ходом и по случайности: публичное место с именем мёртвого, куда любой может прийти и произнести. Они не считали это болезнью. Они считали это гигиеной — для мёртвого и для живого.
Но они поставили эту штуку за рекой. В пустыне. На западном берегу. Куда надо идти.
Мы построили то же самое — и положили себе в карман, между рабочим чатом и доставкой еды. И теперь удивляемся, что горе не кончается.
Так что вопрос не в том, удалить или оставить. Вопрос в том, в какую сторону открывается дверь. Если только от тебя к нему — пусть стоит хоть сто лет, это часовня, всё в порядке, приходи в свой день. Если она начала открываться в обратную сторону — если оттуда идут уведомления, требования, ежедневные обязательства, чужие голоса от его имени и твоя собственная невозможность закрыть вкладку, — то это уже не часовня.
Это дверь, которую забыли заложить. И заложить её — твоя работа, а не платформы. Платформа даже не знает, что он умер. Она знает только, что он не отвечает.