В Каирском музее хранится небольшая деревянная доска — сантиметров пятьдесят в высоту, покрытая гипсовым грунтом и расписанная красками, которые за две с половиной тысячи лет выцвели, но не умерли. На лицевой стороне стоит человек в жреческом облачении. Перед ним на троне — соколиноголовый Ра-Хорахти с солнечным диском. Над сценой выгнулась Нут, под потолком висит крылатый диск Бехдети. Между человеком и богом — жертвенный столик с хлебом и лотосом. Обычная погребальная стела, каких из Фив происходят сотни.
У этого предмета сегодня две биографии, и они почти не пересекаются. По первой — это стела жреца Монту по имени Анхефенхонсу, умершего в Фивах около 680–670 года до н. э. По второй — это «Стела Откровения», центральная реликвия религии, основанной в 1904 году, экспонат под номером 666, знак, которым Хор подтвердил пророку его миссию.
Меня как жреца занимает не спор о том, какая биография «настоящая». Меня занимает человек, чьё имя написано на этой доске, — потому что доска была сделана именно для того, чтобы его имя произносили. И вот здесь вся история заворачивается очень странным образом.
Кто он был
Начнём с фактов, которые обычно не доходят до эзотерических пересказов, — там владелец стелы почти всегда фигурирует безымянным «древнеегипетским жрецом», и это само по себе показательно.
Его звали Анхефенхонсу (ꜥnḫ=f-n-ḫnsw). Имя переводится примерно как «он живёт для Хонсу» — типичное фиванское теофорное имя того времени, привязанное к Хонсу, лунному сыну Амона и Мут, третьему члену фиванской триады. Египтологи обозначают его как Анхефенхонсу II, потому что в той же семье это имя носили несколько человек: перед нами не одиночка, а звено родовой цепочки храмовых служителей. Отца звали Бесенмут, мать — Танеш.
По должности он был жрецом Монту, владыки Фив. Монту — древний фиванский Нетеру войны и боевой ярости, соколиноголовый, в короне с двумя перьями и солнечным диском; в Среднем царстве он был главным богом нома, потом его потеснил Амон, но храмы Монту в Карнаке, Медамуде, Тоде и Армане работали до самого конца. То есть Анхефенхонсу — не мистик-одиночка и не «маг». Это служащий крупного храмового хозяйства, потомственный, с фиксированной функцией. В надписи он назван и тем, кто отворяет двери небес в Карнаке, — формула, обозначающая право открывать наос со статуей божества во время ежедневного ритуала. Хорошая должность, не высшая.
Датировка: конец XXV — начало XXVI династии, примерно рубеж VIII–VII веков до н. э. Это Египет после кушитских царей, накануне саисского возрождения, — эпоха, помешанная на архаике, старательно копирующая тексты и стили Древнего царства. Стела Анхефенхонсу вполне архаизирующая.
Найдена она была в 1858 году в Дейр эль-Бахри, в ходе работ экспедиции Огюста Мариетта, вместе с погребальным инвентарём семьи — гробами и другими стелами того же круга. Никакой тайны, никакого сокрытого святилища: обычный фиванский некрополь, обычное семейное захоронение жреческого клана.
Что на стеле написано? Ровно то, что на тысячах ей подобных. Формула жертвоприношения: хлеб, пиво, быки, птица, всё чистое и сладкое — для Ка Осириса Анхефенхонсу. Обращение к Ра-Хорахти. Речения, восходящие к Книге Мёртвых, включая мотив 30-й главы — просьбу к собственному сердцу не свидетельствовать против хозяина на суде. Пожелание выходить днём, принимать любые формы, идти куда захочет Ба.
Это стандартный набор. Не тайное знание, не пророчество, не послание в будущее. Погребальный документ, оформленный по образцу, и он ровно настолько «мистичен», насколько мистично нотариальное завещание.
Как доска стала реликвией
В 1904 году Роза Келли, жена Алистера Кроули, в трансовом состоянии привела мужа к этой витрине в каирском музее и опознала стелу как искомого Хора. Кроули, потрясённый номером экспоната — 666, «числом зверя», которым его с детства дразнила собственная мать, — принял это как подтверждение. Стелу он назвал Стелой Откровения; её изображение с тех пор стоит в телемитских храмах на востоке, а фрагменты её текста вошли прямо в «Книгу Закона».
Про перевод стоит сказать отдельно, потому что это хороший пример того, как делается священный текст. Иероглифов Кроули не знал. Помощник хранителя музея перевёл ему надписи на французский. С французского Кроули сделал английское поэтическое переложение — вольное, красивое и местами имеющее к оригиналу отношение примерно такое же, какое имеет ария к либретто. Эти строки Айвасс потом «продиктовал» в третью главу «Книги Закона». То есть в богооткровенный текст вошёл английский перифраз французского подстрочника с египетского. Позже, готовя «Равноденствие Богов» (1936), Кроули заказал нормальный перевод настоящим египтологам — Алану Гардинеру и Баттискомбу Ганну. К его чести, он его опубликовал. Читатели, впрочем, запомнили не его, а поэтическую версию.
Теперь про число. 666 — это музейный номер. Инвентарно-экспозиционный номер каталога Булакского музея — того самого, куда французы свозили находки с середины XIX века. Тут же полезно снять ещё одно недоразумение: сам Кроули по привычке называл музей Булакским, но к 1904 году коллекция там уже не была. Из Булака собрание переехало сначала в Гизу, а в 1902 году — в новое здание на Тахрире, нынешний Египетский музей. Роза с Кроули стояли перед витриной на Тахрире, а «булакский» номер был просто унаследованной подписью.
Сегодня стела числится как JE 9422 — по Журналу поступлений Каирского музея. Номера 666 у неё больше нет.
И вот это, на мой взгляд, самая важная деталь во всей истории. Знак, на котором держится подтверждение целого откровения, был порядковым номером в бухгалтерской описи, составленной французскими чиновниками. Его назначил не Хор. Его назначил делопроизводитель. И этот делопроизводитель имел полную власть его поменять — что и произошло.
Совпадение, конечно, красивое: искомая стела, единственная в зале, и на ней личное число человека, который её ищет. Я не собираюсь объяснять его «случайностью» с интонацией разоблачителя — я вообще думаю, что там что-то произошло. Но подтверждающий знак и содержание того, что он подтверждает, — вещи разные, и первое не гарантирует второго. Знак сказал: «эта доска». Всё остальное — Хор, эон, закон, мандат — дописано человеком.
Второй слой: Рен, которого не звали
Теперь про то, ради чего эта доска была сделана.
Погребальная стела — это не украшение и не надгробие в нашем смысле. Это устройство. У неё одна функция: обеспечить мёртвому непрерывное поступление жертв. Механизм такой. Ка — двойник, витальная матрица — не умирает вместе с телом, но должен питаться. Питается он не веществом, а актом приношения: хлебом, названным хлебом, водой, налитой с произнесением формулы. Стела с изображением стола приношений и высеченной формулой работает как автоматическая подстановка: пока стоит стела, приношение как бы совершается, даже если живых давно нет.
Но у механизма есть условие, и оно вписано в каждую такую формулу. Условие — Рен, имя. Формула жертвоприношения адресована именно поимённо: для Ка такого-то, сына такого-то. Египетская максима на этот счёт предельно прямая: человек жив, пока произносят его имя. Не пока помнят — пока произносят. Имя — это адрес; без адреса приношение уходит в никуда.
Именно поэтому имена сбивали. Стёсанный картуш — не вандализм, а казнь: у мёртвого отбирают адрес, и он перестаёт получать. Именно поэтому имя писали по десять раз на всём, до чего дотягивались.
А теперь смотри, что вышло с Анхефенхонсу.
Его заупокойный культ прекратился, самое позднее, через пару поколений после похорон — как у всех. Дальше две с половиной тысячи лет никто не произносил его имени. Потом гробницу вскрыли, инвентарь вывезли, доску поставили в витрину под номером. И в 1904 году англичанин, не знавший иероглифов, сделал эту доску центральной иконой новой религии.
Сегодня имя Анхефенхонсу произносят вслух тысячи людей — в ритуалах, при чтении Стелы, в текстах, на собраниях лож по всему миру. Он назван, изображён, его образ стоит на востоке храма, перед ним регулярно совершают действия, включающие приношения. По египетским меркам это не просто успех. Это результат, о котором фиванский жрец средней руки не мог мечтать: из всего своего поколения, из всей своей семьи, из всего громадного некрополя — он один получил культ, пережил империю и вышел на мировой уровень.
Стела сработала. Именно так, как была задумана. Просто не тем механизмом, который предполагал заказчик.
Иронии тут ровно столько, сколько её вообще бывает в работе с мёртвыми. Люди, произносящие его имя, обращаются не к нему. Для них «Анхефенхонсу» — это титул иконы, деталь мифа, слово в литургии. Они не знают ни кем он был, ни чему служил, ни чего он просил на своей доске. А просил он хлеба, пива, быков и птицы, и чтобы Ба его выходил днём. Не того, чтобы его именем скрепляли новый закон для человечества.
Я не берусь сказать, чем это является для него самого. Может быть, ничем: две с половиной тысячи лет без питания — срок, после которого от сборки, скорее всего, не осталось ничего, что могло бы что-то заметить. А может быть, и не ничем. Мы имеем дело с системой, где имя работает автоматически, независимо от намерения произносящего. В формуле нет графы «с пониманием».
Что с этим делает практик
Отличай знак от бухгалтерии
Практическая часть первая, и она про номер 666.
Знак, на который можно опираться, обладает свойством: он не зависит от произвольной человеческой конвенции, которую завтра поменяют. Число экспоната зависело от неё целиком — и её поменяли. Хороший тест на знак:
- Держится ли он при перепроверке? Номер не удержался. Стела та же, число другое.
- Есть ли независимый канал? Один совпавший факт — это шум. Знак, подтверждённый через другой, не связанный источник, — уже сигнал.
- Стоил ли он чего-то? Знак, который ничего не стоил заметившему, обычно ничего и не значит.
- Кому он выгоден? Если знак подтверждает ровно то, чего ты и хотел, и наделяет тебя ровно тем статусом, о котором ты мечтал, — считай, что подтверждения нет. Кроули хотел быть Зверем задолго до Каира.
Это не призыв не верить знакам. Это призыв не путать знак с его толкованием: между ними всегда стоит человек, и обычно он заинтересован.
Если работаешь со стелой — работай с человеком
Тем, кто по каким-то причинам обращается к этому предмету — в телемитском ли ключе, в египетском ли, — я бы сказал одно. На доске изображён и назван конкретный мёртвый. Не архетип, не символ, не «древнеегипетский жрец». Анхефенхонсу, сын Бесенмута и Танеш, жрец Монту, владыки Фив.
Если ты называешь его имя, ты по устройству этой системы обращаешься к нему. Тогда обращайся по-человечески: назови имя целиком, с отчеством по-египетски, то есть с именем отца; назови его должность; принеси то, что он просил — хлеб, воду, что-то съедобное на стол перед изображением; и закрой обращение, поблагодарив и отпустив. Это десять минут. Это ровно то, о чём он просил в письменной форме, и это, между прочим, единственная во всей истории возможность отдать ему долг за то, что его доску тягают по храмам сто с лишним лет.
А если ты не готов это делать — не произноси имя. Держать открытым обращение к мёртвому, ничего ему не давая, — это и есть та самая позиция, в которой Ка превращается в голодный контур. Мы этот механизм разбирали, когда говорили о неупокоенных.
Не строй веру на инвентарном номере
И общее. Всякий раз, когда система убеждений опирается на единственный подтверждающий факт, спроси: что останется, если факт уберут? У Телемы, при всём моём к ней скептицизме, кроме числа осталось много — текст, практика, сто лет живой работы. Она устояла бы и без 666. А вот у человека, чья вся уверенность держится на одном совпадении, не остаётся ничего: он не верит, он опознал.
Итог
Экспонат номер 666 — обычная погребальная стела фиванского жреца средней руки, сделанная по стандартному образцу в стандартной мастерской для стандартных нужд. Никакого послания в ней не было и нет.
Но она работает. Две тысячи шестьсот лет спустя его имя произносят чаще, чем при жизни. Он получил бессмертие Рен, ради которого всё и затевалось, — окольным путём, через ошибку каталогизации, через транс английской барышни и через поэтический перифраз французского подстрочника.
Иногда я думаю, что в этом больше Кемет, чем во всей телемитской теологии вместе взятой. Система была построена так, чтобы имя выжило любой ценой. Она не уточняла — какой.