Соловки: святость и трагедия на одном острове

На вершине Секирной горы стоит церковь. Свято-Вознесенская, 1862 год. Внутри — храм, снаружи — храм, а на куполе, там, где обычно крест, стоит маяк.

Настоящий. Действующий. Он и сейчас светит на двенадцать морских миль, и по нему до сих пор ходят суда. Единственный храм-маяк в России: внизу служат, наверху горит огонь для тех, кто в море.

Прекрасная вещь, если подумать. Спасение как метафора и спасение как навигация в одном здании.

От церкви вниз, к подножию, ведёт деревянная лестница. Двести девяносто четыре ступени, крутая, длинная, в хороший ветер по ней страшно спускаться и трезвому.

В двадцатые и тридцатые годы XX века в этой церкви был штрафной изолятор Соловецкого лагеря особого назначения. Худшее место на острове — а конкуренция там была серьёзная. Людей держали на жёрдочках, в холоде, месяцами. Многие оттуда не выходили.

По свидетельствам выживших, с этой лестницы сбрасывали. Привязав к бревну.

А в 2005–2006 годах у подножия Секирной горы раскопали расстрельные ямы. Не легенда. Останки, экспертиза, отчёты.

Теперь сложи одно с другим и подержи в голове секунд десять.

Один купол. Наверху — огонь, который сорок лет светил морякам и продолжал светить всё это время, ни одной ночи не пропустив. Внизу — ямы.

Маяк не выключали.

Вот вокруг чего эта статья. Не вокруг вопроса «как это совместимо». А вокруг того, что оно совместилось, и остров держит оба слоя одновременно, и оба — подлинные. И надо понять, как с этим быть, если ты туда приедешь.

Слоёв не два. Их три, и первый старше всех

Начнём с того, чего в обычном рассказе про Соловки нет вообще.

Плыви от Большого Соловецкого острова на юго-запад — там маленький, лысый, продутый насквозь остров, Большой Заяцкий. Каменистая тундра, ни одного дерева.

И на нём — каменные лабиринты. Тринадцать или около того, выложенные из валунов на земле спирали, до двадцати пяти метров в поперечнике. Ходы закручиваются внутрь и приводят в тупик — в центр, откуда нет другого выхода, кроме того же пути назад.

Им примерно три тысячи лет. Дохристианские, до-славянские, до всего. Их оставили те, кто был здесь задолго до монахов: люди, которых обычно связывают с протосаамским кругом. Рядом — каменные насыпи, и под некоторыми находили кальцинированные кости.

Зачем эти лабиринты — не знает никто. Это честный ответ, и он важнее любой красивой версии. Гипотезы есть: рыболовная магия — загон, воспроизводящий ловушку для рыбы; ритуал перехода; календарь; граница между мирами. Самая ходовая среди тех, кто занимается северной археологией, — что это связано с погребением. Что лабиринт — запирающая конструкция: душу вводят внутрь по единственному пути, и она не находит дороги обратно к живым.

Проверить нельзя. Никто не оставил инструкции.

Но остановись на секунду и посмотри, что за место получается.

Три тысячи лет назад сюда привозили мёртвых. Или что-то делали с мёртвыми — так, чтобы они остались тут.

Через две с половиной тысячи лет сюда приплыли монахи и построили одну из главных святынь русского Севера.

Ещё через полтысячи лет тут устроили первый советский лагерь особого назначения.

Три раза подряд человечество выбрало этот архипелаг для работы с границей. Не сговариваясь. Не зная друг о друге. Люди бронзового века, монахи XV столетия и чекисты 1923 года не имели между собой ничего общего, кроме одного: все трое посмотрели на эти острова в Белом море и решили, что вот тут — правильное место, чтобы отделить одно от другого.

Отсюда и надо смотреть. Не «святое место, которое осквернили». А место границы, которое три разные цивилизации использовали по назначению — каждая по-своему.

Монахи, которые пришли на пустое

1429 год. На необитаемые острова в Белом море приплывают двое: инок Савватий и отшельник Герман. Савватий умирает через несколько лет. В 1436-м Герман приводит сюда Зосиму — и с этого считают начало обители.

Понимай, что это значит географически. Соловки — это Полярный круг рядом, Белое море, зима с ноября по май, навигации нет по полгода, и остров в это время отрезан от мира полностью: лёд ещё не встал или уже трещит, и ни пешком, ни на лодке. Люди пришли сюда ради отрезанности. Это не ссылка. Это выбор.

Дальше — самое интересное: что они с этой отрезанностью сделали.

Игумен Филипп (Колычев), настоятель с 1548 по 1566 год, боярский сын, устроил на острове то, что честнее всего назвать инженерным чудом XVI века. Соединил каналами десятки озёр — система работает до сих пор, по ней ходят на лодках. Построил дамбы, мельницы, механическую сушилку зерна, кожевенное производство. Развёл на Полярном круге скот. Устроил садки для рыбы.

Потом Филиппа вызвали в Москву и сделали митрополитом. Он единственный, кто в лицо обличал Ивана Грозного и отказал ему в благословении при опричниках. Его низложили в 1568-м, а 23 декабря 1569 года Малюта Скуратов задушил его в келье Отроча монастыря в Твери.

Человек, построивший на Соловках каналы, был убит за то, что не смолчал.

А в 1582–1596 годах вокруг монастыря выросла крепость. Её сложили из валунов — необработанных, диких, какие лежали на берегу. Некоторые весят по несколько тонн. Стены до одиннадцати метров, башни, всё насухо и на извести, руками, на острове, куда полгода не подойти. Строил монах Трифон.

Крепость проверили на прочность дважды. Первый раз — шведы, безуспешно. Второй раз — своё же государство.

Соловецкое сидение, 1668–1676. Монастырь не принял никоновскую реформу и восемь лет держал осаду против царских войск. Восемь. Взяли только через предательство — монах Феоктист показал стрельцам тайный лаз. Дальше была расправа, и она была страшной.

Держи эту дату отдельно. 1676 год. Соловки уже были местом, где государство убивало непокорных, — за двести пятьдесят лет до того, как там появился СЛОН.

Тюрьма, которой четыреста лет

Вот факт, который выбивает почву из-под привычной схемы «была святыня — пришли и сделали лагерь».

Соловки были тюрьмой с XVI века. Монастырская тюрьма работала непрерывно примерно до 1903 года. Каменные мешки в башнях, казематы, где нельзя встать в рост. Сидели еретики, сектанты, «неистовые», проштрафившиеся клирики, политические — те, кого нужно было убрать так, чтобы о них никто больше не услышал.

Логика ровно та же, что у чекистов через триста лет: остров, полгода без связи, бежать некуда, кругом холодное море.

И самый известный узник этой тюрьмы — Пётр Калнышевский, последний кошевой атаман Запорожской Сечи. Его привезли в 1776-м, после разгона Сечи. Он просидел на Соловках двадцать пять лет. Освободил его Александр I в 1801 году.

И тут — то, ради чего я это рассказываю.

Калнышевский, получив свободу, отказался уезжать. Ему было за сто. Он остался жить на острове вольным человеком, умер около 1803 года — по всем подсчётам где-то на сто двенадцатом году жизни — и похоронен там же, у Преображенского собора. Плита сохранилась.

Двадцать пять лет каземата, а потом — не смог уйти.

Что бы это ни значило, оно не укладывается ни в одну удобную схему. Ни в «страшное место», ни в «святое место».

Так что когда в 1923 году на Соловках открывали лагерь, никакого кощунственного изобретения не произошло. Государство просто продолжило использовать остров по накатанному — четырёхсотлетнему.

Только масштаб взяли другой.

СЛОН

1920 — монастырь закрыт, там лагерь принудительных работ. 1923 — учреждён Соловецкий лагерь особого назначения, СЛОН. С 1937-го — СТОН, Соловецкая тюрьма особого назначения, до 1939-го.

Это был первый в своём роде. Опытная площадка, на которой отрабатывали то, что потом разошлось по всей стране до Колымы. Полигон.

Пик населения лагеря — около семидесяти одной тысячи человек в 1931 году. Число погибших назвать точно нельзя: учёт вёлся так, что цифры расходятся у разных исследователей в разы. Тысячи. Сколько — не установлено до сих пор, и любой, кто называет тебе точную цифру, продаёт уверенность, которой у него нет.

Кто там сидел — список, от которого трудно дышать.

Павел Флоренский. Богослов, математик, физик, инженер. На Соловках с 1934 года. И вот деталь, которая рвёт сердце сильнее любой патетики: он работал там на йодпроме — заводе, добывавшем йод из водорослей. Разрабатывал технологию извлечения йода и агар-агара из беломорской ламинарии, вёл научную работу, оформлял изобретения. Оттуда же писал детям письма — про водоросли, про лёд, про то, что видно из окна. Богослов на каторге варил йод из морской капусты и объяснял сыну устройство мира.

25 ноября 1937 года его приговорила тройка. 8 декабря расстреляли под Ленинградом.

Дмитрий Лихачёв. Двадцать один год, арестован в 1928-м за участие в студенческом кружке. На Соловках — до 1932-го. Работал в криминологическом кабинете, изучал уголовный жаргон и опубликовал в лагерном (лагерном!) журнале «Соловецкие острова» статью о картёжных играх уголовников. Она до сих пор цитируется как источник.

В октябре 1929 года его вызвали на расстрел. Он не пошёл — спрятался за поленницей и просидел там всю ночь, слушая. В ту ночь расстреляли около трёхсот человек. Вместо него взяли кого-то другого — так в лагере добирали до числа.

Он прожил после этого почти семьдесят лет, стал главным русским медиевистом столетия и всю жизнь говорил, что живёт вместо кого-то.

Соловецкий этап 1937 года. 1111 человек вывезли с острова и расстреляли с 27 октября по 4 ноября 1937-го в урочище Сандармох в Карелии. Исполнителем был капитан НКВД Михаил Матвеев. Место нашли только в 1997 году — его отыскали Юрий Дмитриев, Вениамин Иоффе и Ирина Флиге.

Шестьдесят лет никто не знал, где они лежат.

Лагерь, в котором был театр

А вот деталь, из-за которой Соловки не помещаются ни в одну готовую картинку.

В СЛОНе был театр. С труппой, репертуаром, афишами. Был оркестр. Был музей. Было Соловецкое общество краеведения — научная организация, издававшая сборники материалов, которые до сих пор цитируются. Издавался журнал — те самые «Соловецкие острова», где Лихачёв напечатал свою работу о картёжных играх уголовников. Работал биосад, питомник пушного зверя. Держали монастырский ботанический сад в Макарьевской пустыни — на Полярном круге, с завезённым чернозёмом.

Лагерь даже выпускал собственные почтовые марки. Их знают филателисты. Марки лагеря особого назначения.

Как это укладывается рядом с Секирной горой?

Двумя способами сразу, и оба верные — что для Соловков уже привычно.

Первый. Туда свезли в одну точку такое количество образованных людей, какого в тот момент не было ни в одном университете страны. Профессора, священники, инженеры, офицеры, филологи, художники. И они делали то единственное, что умели и что у них нельзя было отнять: работали. Флоренский варил йод из ламинарии. Лихачёв изучал воровской жаргон. Кто-то ставил спектакли, кто-то описывал соловецкую флору. Это не «жизнь налаживалась». Это способ остаться собой в месте, устроенном так, чтобы ты собой быть перестал. Человек, который продолжает делать своё дело, сохраняет Рен — то, чем он есть. Отними у Флоренского имя, оставь номер — и он всё равно будет тот, кто понимает йод.

Второй. Всё это было ещё и витриной. Лагерь показывали. В июне 1929 года на Соловки приехал Максим Горький. Ему устроили маршрут: театр, журнал, чистые бараки, довольные перевоспитуемые. По рассказам, в детской колонии мальчик попросил всех выйти и рассказал ему, как обстоит дело на самом деле, — и Горький вышел оттуда в слезах. Очерк он всё равно написал восторженный, и он вышел в «Наших достижениях» в том же году.

Что стало с мальчиком, достоверно неизвестно. По лагерным рассказам — ничего хорошего.

Вот это и есть настоящая механика места, а не «плохие люди мучили хороших». Одни и те же театр и журнал были и спасением для тех, кто их делал, и декорацией для тех, кому их показывали. Не по очереди. Одновременно.

Остров умеет так. Он умел так с самого начала.

Почему остров держит оба слоя, и оба настоящие

Теперь — к парадоксу.

Обычно его пытаются разрешить одним из двух способов, и оба плохи.

Способ первый: «святое место, которое осквернили». Тогда лагерь — это чужеродное, наносное, случившееся с местом извне. Прошлое подлинное, XX век — грязь на нём.

Не работает. Потому что тюрьма там была четыреста лет до всякого СЛОНа, и сидение 1668 года было, и расправа была, и Калнышевский двадцать пять лет в камере — при монастыре. Не «вместо», не «после». При. Одни и те же стены.

Способ второй: «место страдания, куда теперь ходят молиться и делают вид». Тогда подлинен только лагерь, а всё остальное — декорация поверх костей.

Тоже не работает. Потому что каналы Филиппа настоящие, крепость настоящая, шестьсот лет молитвы настоящие, и стремление людей уйти на край земли ради того, чтобы стать другими, — настоящее.

Оба способа делают одно и то же: выбирают слой и объявляют его главным. Это удобно и это враньё.

Правда некомфортнее: остров держит оба. Одновременно. Не «несмотря друг на друга», а буквально в одних и тех же камнях.

Церковь на Секирной горе — храм. И была изолятором. Она и то и другое, и никакая из двух функций не отменила вторую. Купол с маяком светил морякам, когда внизу были ямы. Он и сейчас светит.

Обычная человеческая психика такое не держит. Ей нужно, чтобы предмет был или добрым, или злым. Она требует определиться.

А египетская система — держит спокойно. И это одно из тех мест, где она реально сильнее нашей бытовой оптики.

Абидос: место, где смерть и святость никогда не спорили

Смотри, как это устроено у них.

Абидос. Главное место паломничества древнего Египта на протяжении примерно двух тысяч лет.

Что это такое физически? Кладбище. Древнейший царский некрополь: в местности Умм эль-Кааб лежат гробницы царей I и II династий — Нармера, Аха, Джера, Дена. Тридцатый век до нашей эры.

Проходит полторы тысячи лет. Египтяне Среднего царства смотрят на древнее кладбище и решают, что гробница царя Джера — это могила Осириса. Ошибаются, конечно; археологически это гробница царя. Но с этого момента Абидос становится главной святыней страны.

И туда идут. Веками. Тот, кто может, покупает себе гробницу поблизости. Кто не может — ставит стелу со своим именем, чтобы имя стояло там, даже если тело ляжет в другом месте. Кто не может и этого — приносит горшок с приношением и оставляет.

Горшков накопилось столько, что местность до сих пор называется Умм эль-Кааб — «мать горшков». Холм из миллионов черепков, оставленных паломниками за две тысячи лет.

А теперь главное. Спроси египтянина: Абидос — это святое место или место смерти?

Он не поймёт вопроса.

У него нет этой оппозиции. Некрополь — это «прекрасный Запад». Кладбище — не противоположность святыни, кладбище и есть святыня, потому что именно там граница тонкая, именно там переход, именно там имеет смысл ставить имя. Место силы — это место, где произошёл переход. Точка.

Египтяне не «примирились» с тем, что святое связано со смертью. Им нечего было примирять: у них это с самого начала одно и то же.

Наложи на Соловки — и парадокс просто исчезает.

Остров — место границы. Три тысячи лет назад так решили те, кто выкладывал лабиринты. В XV веке так решили Савватий и Зосима. В 1923 году так решили те, кто ставил СЛОН.

Все трое были правы насчёт места. Разошлись они в том, что там делать.

Практика: как там быть

Теперь самое трудное. Ты приезжаешь. Что делать?

Не выбирай сторону

Первое и главное. Ты не обязан решать, «чей» это остров.

Приезжают две категории людей, и они друг друга не выносят. Паломники, для которых главное — обитель, чудотворцы, служба, а лагерь — досадная тёмная страница. И потомки заключённых, для которых остров — могила деда, а всё, что вокруг сияет и поёт, — надстройка над этой могилой.

Между музеем-заповедником и монастырём на Соловках десятилетиями идёт трение — реальное, тянущееся, о статусе, зданиях, о том, чей это остров и что здесь главное. Не лезь в него. Это не твоя война, и у обеих сторон есть основания, о которых ты не знаешь.

Правило простое: обе группы правы про своё. Паломник прав, что здесь шестьсот лет молились. Внук расстрелянного прав, что здесь убили его деда. Эти два факта не спорят. Они просто оба верны.

Человек, который приезжает решать, чей это остров, — единственный, кто на Соловках лишний.

Кому кланяться

Спрашивают всерьёз, поэтому отвечу всерьёз.

Кланяться — имени. Не «месту», не «истории», не «памяти» вообще. Именам.

Это ровно египетская механика, и она тут работает точнее всего. Рен — имя — это то, чем человек есть. Пока имя произносят, человек существует. Приношение доставляется по имени: без адреса приношение падает в никуда. Именно поэтому египтянин, у которого не было денег на гробницу в Абидосе, вёз туда стелу с именем: тело ляжет где ляжет, а имя будет стоять.

Что из этого следует практически: приезжай с именами.

Не с абстрактным «помню о жертвах». С конкретикой. Если у тебя в роду есть репрессированные — узнай имена до поездки, выпиши, возьми с собой бумажку. Если нет — возьми чужие: списки открыты, база «Мемориала» открыта, соловецкие этапы опубликованы. Выпиши десять имён. Прочти их вслух на Секирке.

Всё. Больше ничего не нужно. Это и есть htp di nsw — жертвенная формула, суть которой не в еде, а в том, что произносится имя и еда идёт по адресу. Механика четырёхтысячелетней давности, и она не устарела ни на грамм.

Абстрактная скорбь не доставляется. Адресата нет.

Что делать с чужим горем, которое не твоё

Вот главный вопрос честного человека на Соловках. Мой дед там не сидел. Я не паломник. Что я вообще тут делаю и не самозванец ли я со своими чувствами?

Отвечу прямо: не присваивай.

Есть очень распространённая и очень вредная ошибка — эмоционально въехать в чужую беду и переживать её как свою. Плакать на Секирке, глубоко проживать, потом рассказывать, как тебя накрыло. Это не сострадание. Это использование чужой смерти как топлива для собственного переживания. Ты приехал за сильным чувством и получил его — за счёт людей, которых сбрасывали с лестницы.

Правильная позиция другая, и она скромнее: свидетель.

Свидетель не переживает вместо. Свидетель видит и подтверждает. «Здесь это было. Я видел это место. Я знаю имена. Я не буду говорить, что этого не было».

Всё. Это немного, но это ровно то, что нужно, и это единственное, что ты действительно можешь дать.

И если формулировать по-египетски: свидетель — тот, кто держит имя произнесённым. Не тот, кто громче горюет.

Практические вещи

Огонь наверху

Соловки не «примиряют» святость и трагедию. Никакого примирения там нет и не будет, и любой, кто предлагает тебе готовое примирение, врёт.

Соловки показывают другое — то, что у нас плохо помещается в голове, а у египтян помещалось спокойно.

Место не бывает добрым или злым. Место бывает тонким. Граница здесь ближе к поверхности, чем в других точках, — и это заметили все, кто сюда приходил, за три тысячи лет ни один не ошибся. Люди с лабиринтами. Савватий с Германом. Филипп с его каналами. И те, кто в 1923 году развернул здесь первый лагерь.

Разница между ними — не в том, что они чувствовали. Чувствовали они, похоже, примерно одно и то же.

Разница в том, что они на этой границе стали делать.

Одни привозили сюда мёртвых, чтобы те не вернулись. Другие приходили сами, чтобы измениться — Ах, преображённое состояние, и монахи шли за ним на край земли добровольно. Третьи привозили сюда живых, чтобы те стали мёртвыми.

Одна и та же тонкая граница. Три способа ею воспользоваться.

И маяк, который горит на куполе всё это время — при монахах, при узниках, при палачах, при туристах — и которому совершенно всё равно, кто именно сейчас внизу.

Он просто светит тем, кто в море.

Как и договаривались в 1862 году.