Представь себе внутреннюю сторону доски деревянного гроба. Не крышку — боковую стенку, ту, что смотрит внутрь, на тело. Средее царство, некрополь эль-Берша, около 1900 года до н.э. Снаружи гроб оформлен строго: полосы текста, глаза-уджат напротив лица, имена и титулы владельца. А внутри, на плоскости, которую после закрытия не увидит ни один живой человек, — плотные колонки курсивных иероглифов, сотни колонок, работа не на день.
И в этих колонках вдруг начинает говорить бог. Не о боге. Сам бог. От первого лица.
«Я — Шу, которого Атум создал». Дальше — длинный монолог: как он появился, где он был до появления, что он сделал с небом, кто такая его сестра, почему у него нет пупка. Это не гимн, где жрец восхваляет божество в третьем лице. Это не миф, пересказанный снаружи. Это космогония, рассказанная изнутри самим её действующим лицом, — и адресована она мёртвому человеку, который должен произнести эти слова своим голосом и стать тем, кто их произносит.
Египетская религия дала нам десятки версий творения: гелиопольскую, гермопольскую, мемфисскую, фиванскую. Все они рассказаны снаружи: было так-то, потом произошло то-то. И только один раз, в блоке Текстов Саркофагов, известном египтологам как «заклинания Шу», творение говорит само за себя. Причём — вот где начинается странное — эта честь досталась самому абстрактному персонажу пантеона. Не Осирису, у которого драма, тело и семья. Не Ра, у которого лодка и враги. Воздуху. Пустому промежутку между небом и землёй.
Самый бесплотный бог получил самый личный голос. С этим и разберёмся.
Блок, который выпадает из корпуса
Тексты Саркофагов — это корпус примерно из 1185 заклинаний (в нумерации Адриана де Бука, издавшего их в семи томах между 1935 и 1961 годами; английский перевод Раймонда Фолкнера вышел в 1973–1978). Они писались на деревянных гробах и стенках погребальных камер начиная примерно с Первого переходного периода и весь расцвет Среднего царства — грубо, XXII–XVIII века до н.э. Главные находки — эль-Берша (некрополь номархов Заячьего нома), Асьют, Меир, Фивы, Саккара, Дахшур. Де Бук обозначал источники сиглами: B — Берша, S — Сиут (Асьют), T — Фивы, и так далее; B1C, B2L, B4C — конкретные гробы конкретных людей.
Корпус этот рыхлый. В нём есть заклинания на две строки («чтобы не есть нечистот»), есть карты Дуата с подписями («Книга Двух Путей», CT 1029–1130), есть формулы для соединения костей, для дыхания, для того, чтобы не идти вниз головой. Библиотека, собранная по принципу «пригодится».
И посреди этой библиотеки — компактный, внутренне связный блок: CT 75–83. Египтологи так и называют его — Shu spells, «заклинания Шу». Одно только CT 75 — среди самых длинных текстов всего корпуса: на некоторых гробах оно занимает десятки колонок подряд. Заголовок у него простой до наглости: «Превращение в Шу» (ирет хеперу эм Шу).
Не «молитва Шу». Не «восхваление Шу». Инструкция по становлению.
Дальше идут CT 76–80 — продолжение и вариации: там Шу говорит о своём рождении, о создании восьми богов Хех, о поднятии неба, о том, что Атум сказал Нуну. CT 81–83 короче, они как бы досказывают. Весь блок читается как один текст, разбитый на главы, — и это редкость для Текстов Саркофагов, где заклинания обычно живут поодиночке и переставляются на гробах как попало.
Ещё деталь. Заклинания Шу встречаются в основном на гробах из эль-Берша. Это не «общеегипетский» текст, который знал каждый бальзамировщик, а продукт одной школы — жреческой среды Хемену (Гермополя) и окрестностей. Совпадение или нет — решай сам, но Гермополь это город Тота и город Огдоады, восьми первичных сил. А в CT 76 Шу создаёт восемь богов Хех.
«Я не был построен в утробе»
Вот что делает этот текст по-настоящему странным.
Шу рассказывает о своём происхождении — и рассказывает его через отрицания. Он не был зачат. Он не был построен в утробе. Он не был связан в яйце. У него нет родовой истории в обычном смысле: не было ни матери, ни оплодотворения, ни срока.
Он был в теле Атума. Внутри. И вышел из него — не родился, а вышел, как выходит выдох.
Тексты Пирамид, которые старше на несколько веков, описывают это событие снаружи и грубее. Изречение 527 (в нумерации Зете) говорит прямо: Атум в Гелиополе взял в руку свой фаллус, и от этого произошло удовольствие, и он чихнул Шу и выплюнул Тефнут. Изречение 600 повторяет ту же формулу и добавляет жест: Атум обнял их обоих руками, «как руки Ка», — и его Ка вошёл в них.
Обрати внимание на глаголы. Чихнул. Выплюнул. Это не поэтическая вольность и не грубость — это игра слов, которую египтяне слышали лучше нас: имя Шу перекликается с корнем «ишеш» (чихать/изрыгать), имя Тефнут — с «тефен» (плевать). Творение через выброс. Через то, что тело делает непроизвольно.
А теперь послушай, как то же самое событие звучит изнутри, в заклинаниях Шу. Никакого чиха. Изнутри это выглядит совсем иначе: я был там, где не было ничего, кроме Атума и Нуна; я был его дыханием; он выдохнул меня — и вместе со мной вышла моя сестра.
Здесь и происходит первый разворот. Мы привыкли, что миф — это событие, у которого есть зрители. Кто-то видел, кто-то рассказал. Но у первого события зрителей быть не может по определению: до Шу нет никакого «между», в котором можно было бы стоять и смотреть. Значит, единственный возможный свидетель творения — сам его продукт. И заклинания Шу делают именно этот ход: они дают слово единственному, кто там был.
И тут же — вторая странность. Шу не помнит своего рождения не потому, что был маленьким. Он не помнит его потому, что рождения не было. Он не переходил из небытия в бытие через порог. Он всегда был содержимым Атума и просто перестал быть внутренним. Это не рождение, это смена состояния.
Держи это в голове: заклинание про то, как перестать быть внутренним, написано на внутренней стенке гроба, вокруг тела, которое лежит внутри.
Восемь Хех и потолок мира
Дальше Шу делает работу.
В CT 76 он говорит, что создал восемь богов Хех — тех самых, что в египетской иконографии стоят с поднятыми руками и держат небо. «Хех» — это слово про миллионы, про бесконечность, про то, чему нет счёта. Восемь несчётностей, расставленных по углам, чтобы небо не легло обратно на землю.
Здесь стоит остановиться, потому что мы по инерции читаем «бог воздуха» как «бог пустоты». Ветерок, дуновение, что-то приятное и необязательное.
Для египтянина Шу — это несущая конструкция.
Классический образ: лежащий Геб (земля), выгнутая дугой Нут (небо), усыпанная звёздами, — и между ними стоящий на коленях мужчина с поднятыми руками. Он держит. Самая известная прорисовка — из папируса Неситанебташру (Гринфилдский папирус, Британский музей, EA 10554), XXI династия. Но идея на тысячу лет старше, и заклинания Шу — один из её самых ранних развёрнутых источников.
Воздух здесь — это не то, чего нет. Это то, что не даёт сомкнуться. Он не наполняет пространство, он его производит. Убери Шу — и небо не «упадёт на землю» в смысле катастрофы. Оно просто вернётся туда, где было всегда: вплотную. Разделения не станет — и вместе с ним не станет ни верха, ни низа, ни места, где кто-то мог бы стоять.
Египетская картина Исфет — это не пожар и не война. Это схлопывание зазора.
Именно поэтому мёртвому нужен Шу. Не чтобы «дышать» в бытовом смысле (хотя формулы про «дыхание для носа» в Текстах Саркофагов встречаются десятками). А чтобы вокруг него было место. Гроб — узкий ящик. Тело лежит в объёме, равном себе. Текст на стенке этого ящика говорит: я — тот, кто создал промежуток; я — не то, что заперто, я — то, в чём вообще возможно быть запертым или не запертым.
Это сильнее любого заклинания «открой мне дверь».
Жизнь и Маат: имена, которых не ждёшь
Теперь — место, ради которого стоило всё это читать.
В CT 80 Атум говорит. И называет своих двоих детей не по именам, а по сути. Шу — это Анх, Жизнь. Тефнут — это Маат.
Прочти ещё раз. Маат — не абстрактная концепция, придуманная поздними жрецами для придворного употребления. Маат — это дочь Атума, вышедшая из него в первой паре, одновременно с воздухом. Она не появилась потом, когда мир уже стоял и понадобились правила. Она в фундаменте, она из того же выдоха.
И заметь, что́ с чем спарено. Не «жизнь и смерть». Не «мужское и женское». Жизнь и Маат. Дыхание и строй. Два условия, при которых что угодно может существовать: должно быть чем дышать и должно быть по чему стоять.
Египтяне мыслили парами не для симметрии. Пара — это минимальная работающая единица. Один Шу — это просто выдох, который рассеется. Один Маат без Жизни — это порядок мёртвой вещи, кристалл, схема. Вместе они — мир.
Дальше в PT 600 идёт жест, который я считаю одним из самых точных в египетской литературе: Атум обнимает обоих руками, и это объятие описано как «руки Ка». Ка — двойник, витальная матрица, то, что передаётся. Атум не просто выпустил детей — он замкнул их обратно на себя объятием, передав им свой Ка. Творение по-египетски — это не «отделился и ушёл». Это выдох, который остаётся связан с выдохнувшим.
Хочешь понять, почему в египетской системе нет проблемы «трансцендентного Бога, покинувшего мир», — вот тебе ответ в одном жесте.
И вот теперь вернись к тому, с чего мы начали. Мёртвый на гробе из эль-Берша произносит: «Я — Шу». То есть: я — Жизнь, вышедшая из Атума и обнятая его Ка. Не «я прошу жизни». Не «дай мне жизнь». Я и есть она.
Очень наглый текст. Средее царство вообще было эпохой наглости: то, что в Текстах Пирамид принадлежало исключительно царю, в Текстах Саркофагов взял себе номарх, чиновник, обеспеченный человек из провинции. Египтологи называют это «демократизацией загробного мира» — термин кривой, никакой демократии там не было, была утечка царской технологии вниз по социальной лестнице. Но факт остаётся: человек, который при жизни считал зерно в Заячьем номе, лёг в ящик, на стенке которого написано, что он — тот самый первый выдох.
Почему Тефнут молчит
А теперь — неприятное наблюдение, которое портит красивую картинку.
Блок называется «заклинания Шу». Не «заклинания Шу и Тефнут». В тексте, где Тефнут провозглашена самой Маат, где она — половина первой пары, где без неё Шу не работает, — она почти не говорит. О ней говорят. Её называют, её определяют, её обнимают. Она — предмет речи, а не источник речи.
Заклинания Шу — редчайший случай, когда бог говорит от первого лица. И даже в этом редчайшем случае голос достался мужской половине пары.
Не буду делать вид, что у меня есть исчерпывающий ответ. Могу предложить два, и оба неполные.
Первый — прагматический. Заклинание превращения писали для конкретного мёртвого, а подавляющее большинство владельцев гробов из эль-Берша — мужчины. Женские гробы с Текстами Саркофагов есть, и в них местоимения местами правятся, местами нет (переписчики халтурили, и это видно). Но базовый шаблон делали под мужчину.
Второй — структурный, и он интереснее. Шу — это промежуток, то есть чистая функция, у которой нет своего содержания. Функции легко дать голос: она вся исчерпывается тем, что она делает, и может это проговорить. Тефнут-Маат — это строй, а строй по определению не говорит от себя. Он проявляется в том, что всё стоит правильно. Маат, произносящая «я — Маат», — почти оксюморон: как только порядок начинает себя объявлять, он уже под вопросом.
Хочешь проверить эту мысль — посмотри, что происходит с Тефнут дальше, в поздней традиции. И тут вся картина переворачивается.
Богиня, которая ушла
Тысячу с лишним лет спустя Тефнут получает то, чего у неё нет в Текстах Саркофагов: собственный сюжет. Причём сюжет — про уход.
Это «Миф о Солнечном Оке» — история о Дальней богине. Око Ра, дочь солнца, разгневалась и ушла на юг, в Нубию, приняв облик львицы. Мир без неё разладился. Ра посылает за ней Тота (в некоторых версиях — Шу, её брата), и тот уговаривает её вернуться: не силой, а баснями, историями, долгим разговором. Она возвращается, и её встречают музыкой, пивом и танцем, чтобы её ярость перешла в благосклонность.
Самая полная версия дошла в демотическом папирусе Лейден I 384 (римское время, II век н.э.) — то есть текст записан тогда, когда Египет уже провинция империи. Львиный облик — не случайность: культ Шу и Тефнут как пары львов известен в Леонтополе (Телль эль-Мукдам) в Дельте, а в 17-й главе Книги Мёртвых умерший отождествляет себя с Рути, «Двойным Львом», — и глосса поясняет, что Рути это Шу и Тефнут, или же Вчера и Завтра.
Двойной Лев — вчера и завтра. Между ними, если хочешь, — сегодня, зазор, который они держат.
Итак: в Среднем царстве Тефнут молчит внутри системы. В позднем Египте она уходит из системы — и получает голос, характер, гнев и целый папирус текста. Богиня, определённая как порядок, в итоге прославилась тем, что порядок покинула.
Я не думаю, что это одна прямая линия развития. Тефнут-Маат из CT 80 и Тефнут-львица из Лейденского папируса связаны скорее именем, чем содержанием: за полторы тысячи лет египетское богословие успело слить и пересобрать десятки локальных фигур. Но совпадение слишком выразительное, чтобы им не воспользоваться: то, что не говорит внутри строя, заговорит, когда уйдёт. Порядок становится слышен в момент, когда его нет. Ты не слышишь собственного дыхания, пока оно ровное.
Кто на самом деле говорит «я»
Вернёмся к главному техническому вопросу текста. Кто произносит «Я — Шу, которого Атум создал»?
Формально — мёртвый. Заклинание озаглавлено как превращение (хеперу), таких в Текстах Саркофагов много: превращение в сокола, в ласточку, в лотос, в змея, в Хапи, в Хатхор. Позже они перекочуют в Книгу Мёртвых (главы 76–88 — почти целиком «превращения»). Механика везде одна: ты произносишь «я есть X» — и в грамматике заклинания становишься X.
Западный читатель тут обычно спотыкается. Это что, самообман? Аффирмация? Ты же не Шу.
Нет. Египетская Хека — это не убеждение себя и не убеждение божества. Хека — работа с именем и словом как с реальным рычагом. Когда ты произносишь «я — Шу», ты не притворяешься. Ты подключаешься к функции. Шу — не личность с биографией, которую можно занять; Шу — это операция «держать зазор». И утверждение «я — Шу» означает: в этой точке мира указанную операцию выполняю я.
Именно поэтому превращаться можно в воздух, но нельзя в Осириса «вообще» — с Осирисом работает другая грамматика, там ты становишься Осирисом-таким-то, имя мёртвого подставляется в имя бога («Осирис Небсени», «Осирис Ани»). Осирис — состояние, в которое тебя помещают. Шу — функция, которую ты берёшь на себя.
И заметь, как распределены роли в этом гробу. Тело лежит как Осирис — пассивно, спелёнатое, в позиции того, кого собирают. А голос со стенок вокруг тела — это Шу, который держит объём. Внутри — Осирис, по периметру — Шу.
Гроб — это не ящик. Это модель мира: снизу Геб, сверху Нут, между ними держит Шу, а посередине лежишь ты.
Ровно это позже нарисуют буквально: на саркофагах Позднего периода и птолемеевского времени внутреннюю сторону крышки часто покрывает фигура Нут, выгнутая над телом, — небо изнутри. Средее царство сказало это словами. Поздний Египет нарисовал.
Второй слой: воздух в анатомии души
Теперь переведём на язык, которым пользуется практик.
У человека, по египетской анатомии, несколько контуров: Ка — двойник, витальная матрица; Ба — подвижная душа-«птица»; Иб — сердце; Рен — имя; Шуит — тень; Ах — преображённое светлое состояние.
Где здесь Шу?
Нигде — и везде. Шу не один из контуров. Шу — условие, при котором контуры вообще различимы.
Подумай, что нужно Ба, чтобы работать. Ба летает — значит, должно быть куда лететь и откуда возвращаться. Ба ходит между Дуат и телом, между ночью и днём, между «здесь» и «там». Убери зазор — и Ба некуда двигаться. Не «птица умрёт», а понятие «птица» потеряет смысл: полёт есть только там, где есть промежуток.
Вот почему в Текстах Саркофагов и в Книге Мёртвых столько формул про воздух и дыхание для мёртвого — и почему они не про кислород. Просьба «дай мне воздух в ноздри» на языке системы означает: сохрани мне зазор, оставь мне возможность перемещаться, не дай слоям слипнуться.
А теперь посмотри, как выглядит противоположное состояние. Мут — застрявший мёртвый — это, если разбирать честно, именно схлопнутый зазор. У него нет расстояния между собой и живыми, между собой и местом, между собой и своей смертью. Он не может уйти не потому, что зол, а потому, что для ухода нужно «между», а «между» у него больше нет. Он не Ба в полёте, он Ка, прижатый вплотную к тому, чем питается. Слипание.
Исфет в этой оптике — не зло. Исфет — это утрата дистанции. Небо ложится на землю. Всё становится всем. Ничего нельзя различить, а значит, ничего нельзя назвать; а где нельзя назвать — там нет Хеки, нет Рен, нет суда, нет памяти.
И тогда Маат, стоящая рядом с Шу в первой паре, читается не как «правда» и не как «мораль», а как сохранённая различимость. Твой Иб на весах в 125-й главе сравнивают с пером Маат не потому, что перо лёгкое и это про безгрешность. А потому, что сердце, набравшее Исфет, — это сердце слипшееся, потерявшее внутренние границы, где всё перемешано и уже невозможно сказать, где ты, а где то, чем ты оброс.
Шу и Тефнут — Жизнь и Маат — это дыхание и различение. Минимальный комплект для того, чтобы вообще быть кем-то, а не чем-то.
Практика
Ниже — то, что с этим блоком реально делает практик. Без обещаний и без театра.
Как читать заклинания Шу
Первое и главное: читай их вслух и на «я». Текст написан как речь и работает только как речь. Читая глазами и в третьем лице, ты получаешь справку по мифологии — красивую, но мёртвую.
Второе: не пытайся вычитывать «сюжет». Заклинания Шу нелинейны, они кружат, возвращаются, повторяют, противоречат себе. Это нормально: они не рассказывают историю, они устанавливают положение. Ищи не «что было дальше», а что утверждается. Утверждений там немного, и все они об одном: я не был рождён, я вышел из тела Атума, я создал промежуток, я держу небо, я — Жизнь.
Третье: переводы. Русского академического перевода всего корпуса нет; работай с английским Фолкнера (три тома, 1973–78). Если видишь в двух переводах разное — это чаще всего не ошибка переводчика, а разные гробы: писцы эль-Берша переписывали друг у друга с ошибками, пропусками и «улучшениями». Разночтение — не шум, это данные.
Дыхательная работа на «я — Шу»: как и когда
Не буду выдавать реконструкцию за древний ритуал. Древние не оставили нам протокола, только текст. Но текст сам подсказывает, как с ним обращаться.
Порядок, который я использую и которому учу:
- Положение. Сидя или стоя, спина не подпёрта. Заклинание про то, что держит без опоры.
- Установление объёма. Прежде чем произносить что-либо, найди зазор физически. Между лопатками и стеной. Между макушкой и потолком. Между собой и человеком, о котором думаешь. Пока ты не почувствовал промежуток как факт, слова будут пустыми.
- Выдох как акт. Один длинный выдох, до конца. Не «дыхательная техника» — один выдох. Из него в мифе вышли двое.
- Формула. «Я — Шу, которого создал Атум». Вслух. Без нажима, без вибрации, без театральной интонации. Ровно.
- Работа. Одно из двух: удержать зазор там, где он схлопывается, или восстановить его там, где уже схлопнулся.
- Закрытие. Скажи вслух своё собственное имя.
Когда уместно: когда рвётся различение. Когда ты перестал понимать, где твои чувства, а где чужие. Когда мёртвый не отпускает. Когда отношения превратились в сросшуюся ткань без границы. Когда работа съела человека.
Когда неуместно: когда нужна сила, защита, результат, ответ. Шу ничего из этого не даёт. Шу даёт место. Пришёл за содержанием — выбрал не тот текст.
Признаки, что работаешь правильно
- Расширение без эйфории. Именно расширение объёма, а не подъём. Пошёл восторг — это не Шу, это нервная система обрадовалась глубокому дыханию.
- Резкое прояснение границ. Не «стало легче», а «стало видно, где я, а где не я».
- Возвращается способность назвать. Ситуация, которая была «всё плохо», распадается на различимые части, у каждой появляется имя. Это работа Маат внутри операции Шу.
- Тишина. Не наполненность — тишина. Промежуток пуст по определению.
Типичные ошибки и чем они кончаются
Ошибка первая: путать Шу с пустотой. Люди читают «бог воздуха» и начинают практиковать опустошение: отстранение, безразличие, «я над этим». Это не Шу. Шу — не отсутствие, а удержание. Держать небо на поднятых руках — работа под нагрузкой. Перепутавший получает не дистанцию, а онемение: он не различает, он просто перестал чувствовать. Через полгода такой «дистанции» человек обнаруживает, что у него ни с кем ничего нет и он этому даже не рад.
Ошибка вторая: не закрыть на своём имени. Формула «я — X» открывает подстановку, а у подстановки должен быть выход. Привычка выходить из формул через «а, само рассосётся» — это привычка оставлять сессии открытыми. Кончается тем, что человек перестаёт понимать, какое из его состояний его. Рен — то, что возвращает тебя в собственные границы. Произнеси его. Вслух.
Ошибка третья: делать это на пике эмоции. Чтобы установить зазор, нужно иметь хотя бы минимальную дистанцию для начала. Из середины схлопывания промежуток не создать — сперва выйди из ситуации физически, потом работай.
Ошибка четвёртая: массовое применение. Некоторые, распробовав, начинают «ставить зазор» на всё подряд. Между собой и партнёром, собой и родителями, собой и работой, собой и собственным телом. Тут стоит вспомнить CT 80: Шу без Тефнут не работает. Жизнь без Маат — это не порядок, это просто много дыхания. Разделять надо там, где слипшееся должно быть разным. Не везде.
Ошибка пятая: искать в Шу собеседника. Не найдёшь. Ты можешь говорить с Анубисом, с Тотом, с Исидой. С воздухом не говорят — воздухом дышат. Все известные мне попытки построить с Шу «отношения» кончались либо самообманом, либо тем, что на вакантное место садился кто-то другой. Промежуток пуст, и это его свойство, а не проблема.
Что делать, если пошло не так
Основной сбой выглядит так: ты поработал, вышел, а через день-два появилось стойкое ощущение, что тебя стало слишком много и одновременно нигде. Как будто ты растянут по объёму комнаты. Люди описывают это как «не собираюсь», «не влезаю обратно».
Это предсказуемое последствие того, что ты долго держал формулу «я — то, что не имеет тела». Собирают обратно телесно: вес (сядь так, чтобы чувствовать, как давишь на опору, — Шу держит, Геб лежит, тебе сейчас нужен Геб); имя вслух, полностью, несколько раз; обычная плотная еда; любое дело руками, требующее точности; сутки без практики вообще, никаких «а теперь заземляющий ритуал».
Если через двое суток не прошло — дело не в Шу, а в чём-то другом, и разбираться надо с этим другим.
Вопросы, которые стоит себе задать по теме
- Когда я в последний раз путал дистанцию с холодностью?
- В моей жизни сейчас есть слипшееся, что должно быть разным. Что именно? Назови вслух, одним предложением.
- Если убрать из моего дня всё, что я делаю по инерции, останется зазор. Чем я боюсь его заполнить?
- Чей голос звучит, когда я говорю «я»?
Последний вопрос — не риторика. Это ровно тот вопрос, который задаёт гроб из эль-Берша.
Заклинания Шу — самый абстрактный текст египетской традиции и одновременно самый интимный. В них нет ни одного эффектного образа: ни лодки, ни змея, ни суда, ни воскресения. Только пустое пространство, которое рассказывает, как оно появилось.
Мне кажется, египтяне точно понимали, что делают. Про Осириса можно рассказать снаружи — там есть тело, брат, ящик, разрубание, сборка. Про воздух снаружи рассказать нечего: он не выглядит никак. Единственный способ передать, что такое промежуток, — заставить читателя занять его. Стать им. Сказать «я».
И поэтому текст, где бог впервые в египетской истории говорит от первого лица, — не про величие, не про власть и не про победу над смертью. Он про то, что между небом и землёй кто-то должен стоять с поднятыми руками. Всегда. Не отпуская.
Мёртвый в эль-Берша брал эту работу на себя. Не самая плохая позиция для того, кто собирается быть вечно.