«Шамс аль-Маариф» одновременно запрещена и общедоступна. Её осуждают с кафедр, изымают из книжных лавок, не пропускают на таможне — и печатают в Каире и Бейруте огромными тиражами, переводят на урду, персидский и турецкий, продают на рынках в трёх кварталах от тех самых кафедр. Противоречие это не мнимое и не лицемерное; у него есть внятное устройство, и разобрать его стоит по частям.
Что именно осуждают
Не автора и не науку букв как таковую. Осуждают три вещи в содержании большой редакции.
Первое — сихр. Колдовство в исламе запрещено прямо, коранически. Сура аль-Бакара (2) в аяте 102 говорит о том, как люди учились у Харута и Марута тому, чем разлучают мужа с женой, и называет это неверием обучавших. Отсюда вывод: раздел о тафрик — разлучении — не спорная область, а прямо названное в Коране запретное. Тем, кто книгу защищает, крыть здесь нечем: этот материал в кубра есть, и он есть именно как рабочая пропись.
Второе — обращение к джиннам. Даже когда книга оговаривает, что работает с высшим, ангельским, а не с низшим, джинновым, в кубра стоят перечни царей джиннов по дням недели, клятвенные формулы призывания и приметы явления. С точки зрения критиков это истиана би-ль-джинн — обращение за помощью к джиннам, — и оно квалифицируется как ширк, придание Богу сотоварищей, тягчайшее из обвинений.
Третье — обращение с Кораном. Книга режет суры и аяты на строительный материал: пишет их на металле, растворяет написанное в воде, зашивает в кожу, кладёт под порог, окуривает. Для одной части учёных это дозволенная руква и барака; для другой — использование Божией речи как инструмента, то есть непочтение, доходящее до кощунства. Спор этот старше книги.
Кто именно осуждал
Ибн Таймийя (умер в 1328) и его линия — жёстче всех. Талисманы, буквенные квадраты, призывание духов отвергаются целиком, независимо от благочестивого обрамления; благочестивое обрамление здесь скорее отягчает, поскольку выдаёт запретное за поклонение. Эта позиция через несколько веков стала опорной для салафитского направления, и именно она определяет отношение к книге в Саудовской Аравии.
Ибн Халдун (умер в 1406) — сложнее и интереснее. В «Мукаддиме» он разбирает симийю и науку букв всерьёз, признаёт их действенность как факт и называет аль-Буни среди главных её представителей. И тут же выносит правовую оценку: это запретное занятие, и правитель обязан его пресекать. То есть отрицания реальности нет — есть запрет на практику. Такое сочетание для доновоевропейской мысли обычнее, чем кажется.
Часть суфийских авторов — за, с разграничением: наука имён есть работа с Божиими именами, форма зикра, и к сихру отношения не имеет; сихр — это то, что делают через нечистое и во вред. Граница проводится по цели и по средству, а не по технике.
Аль-Азхар и современные фетвы — преимущественно против, с той же аргументацией, что у критиков классических: сихр, истиана би-ль-джинн, непочтение к Корану. Часть фетв делает оговорку о законной рукве — чтении Корана над больным, — и её от книги отделяет.
Как выглядели запреты на практике
Здесь важна точность в масштабе. «Запрещена во всём исламском мире» — расхожая формула, и она неверна.
- Саудовская Аравия — самый последовательный случай: книга не издаётся, ввоз пресекается, изъятия при досмотре — рутина. Вместе с ней изымается весь жанр, включая «Манба усуль аль-хикма».
- Ряд других государств Залива — сходно, с разной степенью строгости и с колебаниями по годам.
- Египет — куда сложнее. Книга печаталась и печатается в Каире; периодически проходят кампании с изъятиями и осуждающими фетвами, потом всё возвращается на прилавки. Практика колеблется вместе с политической конъюнктурой.
- Ливан — узел печати. Бейрутские издательства выпускают кубра десятилетиями и снабжают ею весь регион.
- Магриб, Турция, Иран, Пакистан, Индия, Индонезия — обращение свободное или почти свободное, переводы, местные издания, а в Южной Азии ещё и своя обширная надстройка комментариев на урду.
Отдельная линия — тюремное и школьное. В части стран книгу изымают у заключённых и не пускают в библиотеки учебных заведений при в целом свободном обороте на рынке.
Почему запрет не работает
Четыре причины, и все прозаические.
Книга старше запрета и разошлась в рукописях. К моменту, когда появилась возможность что-то запретить типографски, списки лежали в сотнях собраний от Феса до Хайдарабада. Изъять текст, существующий в рукописной форме восемь веков, физически нельзя.
Печатный станок опередил цензуру. Каирские и бейрутские типографии XIX века выпустили кубра в дешёвом наборе раньше, чем сложилась какая-либо система контроля над религиозной книгой. Тираж ушёл в оборот, матрицы разошлись, перепечатка стала делом кустарным.
Спрос лежит вне богословия. Талисман от сглаза, оберег для ребёнка, бумажка на удачу в торговле — это бытовой, домашний слой, который существует независимо от того, что говорят учёные, и в котором книга работает как справочник. Осуждение с кафедры на этот слой почти не действует.
Запрет рекламирует. Репутация «самой запретной книги ислама» — лучшее, что могло случиться с текстом, и продаётся она заметно лучше, чем продавался бы трактат по науке букв.
Что из этого следует для чтения
Первое: не считай запрет доказательством силы. Запрещали и полную ерунду, и, наоборот, безобидное; аргументы критиков предметны и относятся к содержанию, а не к эффективности.
Второе: не считай осуждение внешним. Оно идёт изнутри традиции, от людей той же веры, и является частью темы. Разбирая книгу, ты разбираешь текст, который его собственная религия по большей части отвергает, — и умалчивать об этом значит описывать неверно.
Третье, и самое неудобное для спора: значительная часть того, что осуждают, к аль-Буни отношения не имеет. Осуждают кубра — свод, наросший после 1225 года. О том, что в книге раннее, а что дописано, есть отдельная статья, и без неё спор о запрете идёт вслепую.