Лукуми — одновременно имя народа, имя религиозной системы и имя языка, на котором она поётся. Разговорным этот язык на Кубе перестал быть больше века назад, но в обряде он живёт: песни, обращения, названия предметов и знаков произносятся на нём и переводятся плохо. Понимать, что именно ты произносишь, здесь важнее, чем красиво выговаривать.

Откуда взялось само слово

«Лукуми» — кубинское имя йорубов, и в испанских документах оно встречается задолго до сахарного бума: им помечали людей в реестрах и в церковных книгах. Общепринятое объяснение возводит его к йорубскому обращению «мой друг», которым, по всей видимости, представлялись пленные и которое колонисты приняли за название народа. Прямого документа, фиксирующего этот момент, нет — это реконструкция, и стоит держать это в уме.

Важно, что «лукуми» на Кубе означало не одну группу, а сборную. Внутри неё различали подразделения по происхождению: ойо — от одноимённой империи, чьё крушение и наполнило трюмы; эгвадо и иеса — из других йорубских областей; такуа — из соседнего с йорубами края. Различия эти не стёрлись: дома Матансаса до сих пор держат свои особенности против гаванских.

Отдельно и не путать: арарá — не лукуми. Это отдельная кубинская «нация» с корнем из области Эве и Фон, со своими вóдун, своими барабанами и своим обрядом, сохранившаяся прежде всего в Матансасе. Общий африканский исток не делает две традиции одной.

Что такое лукуми как язык

Технически — литургический реликт йоруба, преимущественно ойского диалекта, законсервированный в обрядовом употреблении и переработанный испанской фонетикой.

Три вещи, которые надо знать про него сразу.

Первое: он не разговорный. На лукуми нельзя сказать «завтра приду». Сохранился лексикон обряда: имена ориша, названия предметов и действий, формулы приветствия, тексты песен. Всё остальное ушло.

Второе: тоны потеряны или искажены. Йоруба — тоновый язык: одно и то же сочетание звуков с разной высотой даёт разные слова. Испанский тонов не различает, и при передаче через испанское ухо и испанское горло тональная система в значительной мере осыпалась. Практическое следствие огромно: часть формул передаётся как фиксированные звуковые последовательности, смысл которых точно не восстановим даже для тех, кто их поёт всю жизнь. Это не позор традиции, а честное описание того, что происходит с языком, который два века передавался устно и без письменности.

Третье: перевод там не главное. Формула работает как формула — правильно произнесённая в правильном месте правильным человеком. Спор о том, «что это значит по-настоящему», между кубинскими домами и нигерийскими знатоками идёт постоянно, и обе стороны говорят о разном: одни о работающем обряде, другие о филологии.

Как знание записывалось

Устная передача на Кубе довольно рано получила подпорку — либрету, рукописную тетрадь крестника.

Механизм такой: крёстный диктует, крестник записывает. В тетрадь идут песни, обращения, перечни трав по каждому ориша, значения знаков дилоггун, истории-патаки, порядок работ, и — отдельным разделом — собственное итá, прочитанное один раз в жизни. Либрета не публичная книга: это личный документ, привязанный к линии и к человеку.

Дальше произошло то, что происходит с любыми рукописями. Либреты копировали, копии расходились, к середине XX века отдельные своды попали в печать: сначала как пособия, составленные самими жрецами, потом как этнографические издания, собранные исследователями Кубы. С этого момента у традиции появился общедоступный слой — и одновременно проблема, потому что печатная либрета выглядит как учебник, но учебником не является: без крёстного и без обряда содержание не работает, а половина смысла в тетради вообще не записана.

Отсюда практическое правило: напечатанная либрета — это чей-то домовой список, а не канон. Расхождения между тетрадями нормальны и означают разные линии, а не чью-то ошибку.

Наследие и спор о «настоящем йоруба»

С 1980-х годов идёт движение, которое коротко называют возвратом к африканскому образцу. Жрецы с Кубы и из США едут в Нигерию, учат современный йоруба, перенимают тамошний порядок и иногда проходят посвящение заново. В Северной Америке есть общины, построенные именно на этой идее.

Спор здесь идёт по существу, и обе позиции стоит понимать.

Ни одна из позиций не является общепринятой, и русскоязычному читателю стоит помнить: выбирая книгу или учителя, ты выбираешь ещё и сторону в этом споре, часто не подозревая об этом.

Что из этого следует практически

Прямые правила для человека, который читает по-русски и не имеет крёстного.

  1. Не сочиняй слов на лукуми. Ни имён, ни формул, ни песен. Здесь это не творчество, а подделка чужого дома. Обращаться к ориша на русском — нормально и никого не оскорбляет.
  2. Не переводи гуглом. Современный нигерийский йоруба и обрядовый лукуми — не одно и то же, и «переведённое» обращение будет либо бессмыслицей, либо чем-то другим по смыслу из-за тонов.
  3. Песни получают от жреца. Литургическая песня — не текст, а исполнение, привязанное к барабану, к моменту обряда и к линии. Выучить её с записи и запеть у себя дома — не работа, а имитация.
  4. Имена ориша пиши, как принято в кубинском варианте, и знай, что в Бразилии и в Нигерии те же имена звучат иначе: Ошун, Ошум, Ошун; Шанго и Ксанго; Ойя везде Ойя. Различия — не ошибки, а разные ветви.
  5. Различай слои. Слово из либреты, слово из этнографической книги и слово из современного нигерийского словаря — три разных источника, и смешивать их в одном тексте нельзя.
  6. Терминология — открытая часть. Названия ступеней, предметов и чинов знать нужно и не стыдно: без них невозможно даже задать вопрос. Закрыты не слова, а обряды и содержание итá.

Ниже — обращение на русском, выстроенное как переложение, а не как перевод. Слов лукуми в нём нет намеренно.

Рабочее переложение воззвания:

Хозяева дороги, старшие моей крови и старшие этой земли, я говорю на своём языке, потому что вашего мне не давали.
Я не беру чужого слова и не выговариваю того, чего не понимаю.
Первым делом кланяюсь мёртвым моей линии, потому что раньше них не говорят.
Потом кланяюсь тому, кто стоит у моей головы, и прошу, чтобы голова моя была ясной.
Вот вода, вот свет, вот честное слово.
Что положено сказать иначе — скажет тот, у кого есть право. Я жду и не подделываю.

Такое обращение не заменяет обрядовой формулы и не претендует на её место. Оно делает ровно то, что может делать непосвящённый: называет адресата, кладёт подношение и честно обозначает границу своих прав. Дальнейшее — через живого человека, и как отличить настоящего от самозваного, разобрано в статьях об ошибках новичка и об устройстве дома.