Русско-карельское соприкосновение отличается от всех поволжских пограничий одним: здесь у соседа не другая вера, а другое устройство самого заговора. Карелы православные, ходят в те же церкви, поминают тех же святых — а работают по иной механике. Разберём, в чём эта механика состоит, где проходит полоса контакта и что русская сторона из неё взяла.

Где проходит полоса

Контактная зона разорвана на несколько кусков, и обычай в них разный.

Заонежье и Тверская Карелия дают два противоположных примера. В первом карельский язык ушёл, а обряд остался и стал считаться русским. Во втором язык держался, а обряд быстро сравнялся с окрестным русским. Из этой пары видно главное: язык и обычай на границе ходят порознь, и по одному судить о другом нельзя.

Чем чужой заговор устроен иначе

Русский заговор строится как путь: встал, умылся, вышел из дверей в ворота, пошёл в чистое поле, на море-окиян, на остров Буян, к камню Алатырю, — там нашёл того, к кому обращаешься, назвал дело, отослал беду, замкнул.

Карельский и финский строится как знание происхождения. Чтобы совладать с болезнью, с ожогом, с укусом, с раной от железа, знающий рассказывает, откуда взялась сама вещь: как родился огонь, как выковалось железо, как появилась змея, откуда пошла та боль. Названное происхождение отдаёт вещь в руки говорящему. Это не украшение и не вступление — это и есть рабочая часть.

Второе отличие — сила стихии. У соседей она мыслится как отдельная материя: сила огня, сила воды, сила земли, сила леса, сила покойников, сила железа. Знающий не столько просит, сколько берёт эту силу и направляет. Русская работа идёт через посредника — святого, хозяина места, — карельская через прямое обращение с силой.

Третье — фигура самого знающего. Карельский тиетяйя не бабка-шептунья, а мужчина с признанным положением, работающий громко, в трансе, в ярости, с нагнетанием, а не шёпотом. Русская сторона это видела и отмечала: чужой лечит криком.

Что из этого перешло в русские тексты контактной полосы: перечисление происхождения беды. Олонецкие и заонежские русские заговоры заметно чаще прочих начинают с того, откуда пришла болезнь и через что вошла, — «с ветру ли, с воды ли, с людей ли, от думы ли». В глубинных русских губерниях это встречается, но реже и короче.

Свадьба и патвашка

На карельской свадьбе распорядителем и охранителем идёт патвашка — тот же по должности человек, что русский вежливец на северной свадьбе. Совпадение тут не случайное: полоса, где на свадьбе обязателен знающий-охранитель, покрывает весь Русский Север и карельскую землю разом и обрывается южнее, где остаётся простой дружка без магической части.

Работа его в контактной зоне одинакова с обеих сторон:

Порча свадьбы здесь того же типа, что на Севере вообще: остановленные кони, поезд, пущенный волками, разведённые молодые. Про устройство этой работы есть отдельный разбор.

Лемби: поднятие девичьей славы

Самое своеобразное, что даёт эта полоса, — обряд поднятия лемби, девичьей притягательности. У русских есть работа «на красоту» и «на славу», но у соседей это отдельное понятие с собственным именем: лемби можно потерять, испортить, отнять, и её поднимают отдельным обрядом, как поднимают урожай или удачу в промысле.

Как это делается в контактной зоне:

  1. Идут ночью или до зари, тайно, чаще перед большим праздником, ярмаркой или посиделками, где будут сваты.
  2. Воду берут в шумном и сильном месте: под мельничным колесом, на пороге реки, там, где течение бьёт. Берут по течению, молча, в свою посуду.
  3. Топят баню отдельно, идут одни или с матерью либо с бабкой, посторонних не пускают.
  4. Парятся веником, в который вязано с берёзой ещё несколько трав — состав по месту, обычно с можжевельником и с пахучей травой.
  5. Обливаются принесённой водой сверху вниз, трижды, читая на каждый раз.
  6. Из бани идут не оглядываясь и не заговаривая ни с кем до дома; сор из бани в эту ночь не выносят.
  7. Отдельная часть — шум и людное место: собирают сор или щепоть земли с торга, с перекрёстка, с крыльца церкви и кладут в пояс или в подол. Смысл прямой: где людно, там и слава.

Здесь хорошо видно, как работает соседская механика: берётся не благословение, а сила — сила воды, сила пара, сила людного места — и переносится на человека.

Текст под эту задачу:

Встану я, раба Божия имярек, до петухов, до утренней зари, умоюсь не колодезной водой, а речной, что с порога бежит и под колесо бьёт. Пойду я из дверей в двери, из ворот в ворота, тропой нехоженой, в баню топлёную, в пар густой, в жар сухой. Ты, вода быстрая, что с камня падаешь и назад не смотришь, ты, шум мельничный, что за версту слышен, ты, пар банный, что вверх идёт и стен не держится: смойте с меня стыд немилый, сотрите с меня славу худую, снимите с меня тоску девичью, отведите от меня людской недобрый глаз. А наведите на меня славу добрую, славу громкую, славу дальнюю — чтобы шла она впереди меня, как вода перед камнем, как звон перед праздником, как дым перед ветром. Чтобы на торгу меня видели, на дороге меня примечали, на беседе меня спрашивали, у ворот меня дожидались. Сколько на торгу народу, столько мне и слова доброго; сколько в реке воды, столько мне и приветного взгляда. Пар подымается — и слава моя подымается. Замок в реке, ключ под колесом, колесо ходит и не станет.

Причеть и деревья

Две вещи в этой полосе развиты сильнее, чем где-либо, и обе идут из общего очага.

Причитание. Заонежские и олонецкие плачи — вершина всей русской причетной традиции, и стоят они рядом с карельскими, у которых устройство то же: иносказательный язык, где родню и покойника называют не прямо, а описательно, целая система замен, отдельное ремесло вопленицы. Это не заимствование в одну сторону, а один общий пласт, оказавшийся по разные стороны языковой границы. Про устройство плача и про то, где он дожил дольше всего, есть отдельная статья.

Меченые деревья. В карельской и вепсской земле у дорог, у переправ, у кладбищ, на местах первой добычи ставили дерево с обрубленными нижними ветвями — знак события и граница между своим и нездешним. В русских сёлах Обонежья и Заонежья это же есть: заветные и обетные деревья, к которым носят платы и на которых не рубят. Кладбища здесь чаще прочего лежат в отдельной роще, куда не заходят за дровами и за ягодой, — черта северо-западная и в глубинной России редкая.

Кто у кого лечится

Обмен ровный и двусторонний, потому что вера общая и препятствий нет.

При этом ярлык «карел — колдун» у русских соседей существовал и держался долго, особенно в Тверской Карелии, где карелы жили островом. Но устроен он мягче поволжских: сосед считался умелым, а не вредным. Как такие ярлыки распределены по всей русской окраине и почему где-то они злые, а где-то уважительные, разобрано в отдельном материале.

Где данных мало

Записано это пограничье богато, но однобоко: карельская руническая и заговорная старина собиралась с финской стороны и по своей программе, русское Заонежье — по русской, и обе программы искали чистоту, а не смесь. Отдельно взятые тексты есть, а того, что нужнее всего — двуязычных семей, знающих, работавших на обоих языках, — почти нет.

Практический вывод: в этой полосе почти любое «исконно русское» и «исконно карельское» надо читать с поправкой. Там, где приём есть по обе стороны, а южнее и восточнее его нет, происхождение чаще всего неустановимо, и честнее назвать его общим для края, чем приписать одной из сторон.