Мордва — единственный поволжский сосед, с которым русская деревня смешивалась не только на торгу, но и в браке. Крещены рано и полно, языком к XIX веку многие сёла уже перешли на русский, а обряд остался своим. Отсюда особый вид контакта: не обмен услугами через границу, а сращивание, при котором свою и чужую часть обычая в одном селе разделить нельзя.
Кто и где
Под общим именем стоят два народа с разными языками, и различие это в обряде видно.
- Эрзя — восточная половина: Симбирская, Нижегородская, восточная Пензенская, Самарская стороны.
- Мокша — западная: западная и южная Пензенская, Тамбовская кромка.
- Терюхане — эрзянская группа под Нижним, крещённая в середине XVIII века при жёстком сопротивлении, с разорением старых кладбищ и мольбищ; к XIX веку обрусевшая почти целиком.
- Каратаи — небольшая группа в Казанской стороне, говорящая по-татарски, но по обряду мордовская. Полезный случай: он показывает, что язык и обычай тут ходят порознь.
Различия эрзи и мокши в именах божеств, в свадьбе и в поминках существенны, а русские записи их почти всегда смазывают в одно «мордовское». Разделять их по губернии — грубо, но лучше, чем не разделять вовсе.
Почему этот контакт другой
С татарами русских разделяет вера и стол, с марийцами — открытое язычество и страх, с чувашами — язык и своя система объяснений. С мордвой не разделяет ничто из этого: одна церковь, один приход, общее кладбище во многих сёлах, общий стол, взаимные браки.
Следствие: заимствование идёт не заказом, а вживую, через женщин. Мордовская невеста, вышедшая в русское село, приносит с собой не рассказы, а руки: как принимать роды, как купать младенца, как первый раз черпать воду в новом месте, как поминать. Через два поколения это уже местный русский обычай, и никто не помнит, откуда он.
Именно поэтому в мордовском пограничье бесполезно спрашивать «а это у вас от мордвы?». Ответ будет отрицательный, и он будет искренним. Смотреть надо на состав обряда, а не на объяснение.
Матери мест
Мордовская система устроена вокруг хозяек — «матерей», привязанных к стихии и к месту: мать воды, мать леса, мать земли, мать нивы, мать дома, мать двора, мать бани. Русский набор хозяев тот же по устройству, но у русских он мужской в главных позициях — домовой, леший, водяной, — а тут женский почти сплошь.
Практическое различие оттуда одно, но крупное: к матери места обращаются напрямую и с подношением, а не через отгон и не через договор с окликом. Русская работа с водяным — это либо откуп мельника, либо опаска. Мордовская работа с матерью воды — обычное домашнее обращение, которое делает всякая баба, идя за водой в новом месте.
Что из этого прижилось у русских соседей:
- Первое черпание. На новом ключе, колодце, реке первый раз берут воду с приговором и с малым подношением: крошка хлеба, щепоть соли, монета, кусочек холста, брошенные в воду.
- Купание больного и новорождённого с обращением к воде как к живому лицу, а не только с крестным знамением.
- Запрет на воду в определённые часы — не брать в полдень и в полночь, не черпать против течения, не выливать помои туда, откуда берут.
- Вода из-под трёх ключей — сведение воды из нескольких источников для лечения; в мордовском пограничье этот приём встречается чаще, чем в глубине русских губерний.
Текст под эту задачу:
Встану я, раба Божия имярек, до солнца, до птичьего голоса, до чужого следа, выйду из дому с пустым ведром и с полным словом, пойду тропой некошеной к ключу нехоженому, к воде непочатой, что из земли идёт и назад не ворочается. Не стану я тебя, вода, брать молчком да ощупью, не стану красть — стану просить. Вот тебе хлеба крошка, вот тебе соли щепоть, вот тебе холста нитка, вот тебе деньга серебряная: возьми плату, отдай воду. Ты, вода-матушка, ты, вода светлая, ты, что и моешь, и поишь, и уносишь: обмой рабу Божию имярек от притки и от призора, от испуга ночного и от слова дневного, от чужой руки и от своей думы. Что смоешь — то унеси; что унесёшь — того не отдавай; куда унесёшь — оттуда не поворачивай. Как вода вниз идёт, так и беде идти; как ключ бьёт и не мутится, так и ей быть чистой. Первое ведро моё, а слово моё первое и последнее. Ключ в воде, замок в земле.
Поминки
Самое заметное для русского соседа в мордовском обиходе — устройство поминок. Разница с русским порядком не в количестве и не в сроках, а в том, что покойника приглашают и он присутствует лицом.
Черты, которые русские записи отмечают постоянно:
- Заместитель. На больших поминках выбирают человека — родственника или соседа, — которого одевают в одежду умершего, сажают на его место, обращаются к нему по имени покойного, и он отвечает от его лица: спрашивает о хозяйстве, наказывает, прощается.
- Приглашение вслух. Покойного зовут по имени накануне и в день поминок, идут звать на кладбище, зовут в дом, провожают обратно за околицу.
- Питьё как обязательная часть. Домашнее хмельное — пиво и медовое пуре — не угощение, а рабочая часть обряда; без него поминки неполны.
- Столб и знак на могиле вместо креста в старом порядке, с отметками рода.
- Кормление на могиле развёрнуто больше русского: еду не только приносят, но и оставляют, и льют на землю.
Русские сёла в этой полосе заместителя не переняли — тут граница стоит твёрдо. А вот приглашение покойного по имени, кормление на могиле и выливание на землю в русских деревнях Пензенского и Симбирского пограничья держались заметно крепче, чем в среднерусской глубине. Про общий разбор поминального круга и про то, где кормление на могиле сохранилось дольше, есть отдельная статья.
К кому идут и с чем
В смешанной волости распределение устоялось и держалось долго.
- Роды и младенцы — к мордовской бабке. Повивальное дело считалось её сильной стороной, и русские звали её охотнее своей, особенно на тяжёлые роды и на выправление младенца.
- Вода, испуг, детский крик — тоже к ней.
- Скот и лес — к своим. Пастуший обход и работа с лешим в этой полосе остаются русским делом; мордовская сторона в них не сильнее.
- Отчитка и тяжёлое — в церковь, одинаково с обеих сторон: приход тут общий.
- Порча и снятие порчи — вот здесь начинается спор, и он разобран отдельно, потому что представление о «мордовской порче» устроено само по себе и живёт своей жизнью, довольно слабо связанной с тем, что мордовские знающие делали на самом деле.
Правило хождения то же, что и по всему поясу: идут через посредника-родню, платят вперёд, не торгуются, делают сказанное целиком и не смешивают с работой своего знахаря в те же дни.
Обратный поток
Мордва брала у русских много и рано, потому что вошла в приход раньше соседей.
- Святые на место матерей. Никола становился рядом с хозяином воды и дороги, Пятница — с женской и водяной стороной, Егорий — со скотом. Это не замена, а надстройка: старое имя оставалось в обиходе, новое входило в календарь.
- Русский язык заговора. Мордовские лечебные тексты сплошь и рядом читались по-русски, в том числе людьми, между собой говорившими на своём. Заимствовали именно словесную форму — зачин, перечисление, закрепку.
- Календарь. Годовой круг сросся с церковным полностью: моления привязались к храмовым праздникам, летние — к Троице и Петрову дню, осенние — к Покрову.
- Домовой рядом с хозяйкой двора. В обрусевших сёлах он занял главное место, а старая хозяйка сохранилась в частностях: в кормлении, в переносе, в обращении к углу.
Где данных мало и что с этим делать
Мордовский материал собран неровно: эрзянская сторона описана лучше мокшанской, нижегородская и симбирская — лучше тамбовской кромки. Хуже всего описано ровно то, что нужнее практику: русская деревня в мордовском окружении. Собиратели ездили либо «к мордве», либо «к русским», и сёла, где половина двора говорит так, а половина эдак, выпадали из обеих программ.
Отсюда рабочее правило: в этой полосе не приписывай приём народу, пока не проверил его по обе стороны. Если приём есть и у русских, и у мордвы одного уезда, а в русской глубине его нет — он местный, общий, и вопрос о происхождении чаще всего неразрешим. Ответ «неизвестно, кто у кого взял» здесь честнее любого другого.