Из всех поволжских соседей русской деревни марийцы — черемисы старых записей — держат самую тяжёлую репутацию. Там, где о мордве говорят «испортит», а о татарине «знает слово», о черемисине говорят «напустит, и не снимешь». Причина не в характере соседа, а в том, что он дольше всех остался при открытом своём богослужении, и русские видели его силу воочию.
Где это происходит
Полоса контакта идёт по средней Вятке и по левобережью Волги.
- Вятская сторона — Яранский, Уржумский, Малмыжский углы. Самое плотное чересполосное соседство: русская деревня и марийский починок через лог.
- Волжское левобережье, луговая сторона — сплошной марийский массив с русскими сёлами по рекам и трактам.
- Горная сторона, правобережье у Козьмодемьянска, — горные марийцы, отдельный говор и более ранняя христианизация; репутация колдовская тут заметно слабее.
- Поветлужье — северо-западная кромка, где марийцы жили вперемежку с русскими и рано обрусевали.
- Приуралье и башкирская сторона — восточные марийцы, ушедшие туда от крещения; там язычество держалось особенно открыто, и слава оттуда шла обратно на запад.
Различие горной и луговой стороны для нашего дела важнее всех прочих: страшное говорят про луговых. Записывая «черемисское» из русских уст, всегда стоит спросить, с какой стороны сосед.
Почему именно они
Марийцы позже и слабее прочих поволжских народов приняли крещение, а некрещёная часть — чимари — держалась целыми деревнями до XX века. Русский сосед видел не остатки старины, а действующее устройство: рощу, жреца, жертву, назначенный день, съезд из окрестных деревень.
Что видел русский:
- Роща. Огороженный участок леса, куда не ходят просто так, где не рубят, не ломают ветки, не косят, не пасут. Внутри — дерево, у которого молятся, и место, где режут.
- Карт — распорядитель моления, старик, к которому обращаются по имени и с почтением, знающий порядок и слова.
- Кровь. Жертва живым: гусь, утка, баран, в больших молениях — жеребёнок. Мясо варят и съедают тут же, кости и шкуру кладут отдельно, не оставляя собакам.
- Керемет — вторая, тёмная сторона того же устройства: отдельное место и отдельная жертва, чаще чёрной масти, приносимая не за благо, а чтобы отвести беду. Слово это в русском обиходе Поволжья прижилось прочно и стало значить просто «нечистое место».
Для русской деревни, где всякая жертва давно ушла в еду и в поминальный стол, это выглядело как работающая машина. Отсюда и оценка: сила настоящая, потому что за неё платят кровью.
Овда
Единственный марийский персонаж, прочно перешедший в русский обиход контактной полосы. Овда — женщина из оврагов и глухих мест, с длинными волосами и длинными грудями, которые она закидывает за плечи, со ступнями, вывернутыми пятками вперёд. По следу её и узнают: след идёт назад.
Она не совсем нечисть в русском смысле — с ней можно иметь дело.
- Встреча в овраге или у ручья в сумерки; она может напугать, залоскотать, увести с дороги.
- Может научить: марийские рассказы о полученном от неё ремесле лечения и порчи — обычное дело. Русская лешачиха такого не даёт.
- Отводится тем же, чем и лесной хозяин: вывернутой одеждой, левой обувью на правую ногу, железом в кармане, молчанием.
- Место её — овраг, обрыв, старое городище. В смешанных волостях русские называют такие места по-марийски и обходят их так же.
Черемисская насылка
Русское представление о ней устроено отдельно от обычной порчи и лечится отдельно.
- Идёт по ветру и по следу, а не через еду и питьё. В этом главное отличие от русской домашней порчи: чтобы взять, чужаку не надо садиться за твой стол.
- Приходит за обиду. Почти все рассказы о ней начинаются с того, что русский что-то сделал: срубил в роще, пустил скотину, засмеялся над молением, обидел на торгу, не отдал долг. Беспричинной черемисской порчи в рассказах почти нет — это существенно и отличает её от «мордовской», которая приходит и без вины.
- Держится долго и не берётся своими средствами. Отчитка, баня и обычное снятие считаются бесполезными.
- Снимает тот же народ. Главное правило контактной зоны: насланное чужим снимает чужой. Едут к марийскому знающему, платят, признают вину и просят снять — и по местным рассказам это работает, а всё прочее нет.
Порядок, каким в этой полосе ходят снимать:
- Едут не сами, а через посредника — соседа-марийца, кума, торгового знакомца. Прямо с улицы к карту не приходят.
- Везут плату вперёд: деньги, холст, хлеб, мёд, живую птицу. Торговаться нельзя.
- Признают вину вслух и называют, чем обидели. Это часть работы, а не вежливость.
- Что скажут делать — делают целиком: отнести, положить, не есть, не ходить дорогой, не брать в руки. Половину сделать нельзя.
- Если велено вернуть или возместить срубленное, сломанное, взятое — возмещают.
- Домой едут другой дорогой и в тот же день своими средствами ничего не читают.
Если ехать не к кому или снимать отказались, в русских сёлах работают своим порядком: отсылают насланное обратно на то место, откуда пришло. Текст такой отсылки ниже.
Рабочий текст, выстроенный по канону северных записей:
Встану я, раб Божий имярек, благословясь, выйду из избы в сени, из сеней на крыльцо, с крыльца на дорогу, с дороги на межу, где кончается наше поле и начинается чужое. Стану лицом на закат, спиной на свой дом, а в правой руке у меня нож, а в левой хлеб, а под ногами чужая земля. Ты, беда наносная, ты, слово насланное, ты, что по ветру пришло да на след легло: не я тебя звал, не я тебя нёс, не мне тебя и держать. Не ела ты моего хлеба, не пила ты моей воды, не сидела ты за моим столом — стало быть, нет тебе у меня ни угла, ни лавки, ни постели. Ступай той дорогой, какой пришла: через межу, через лог, через ручей, через овраг, в тот лес, где твоя роща, к тому дереву, где твоё моление, к тому огню, где твоя жертва. Там тебя ждут, там тебе кормят, там тебе место. А что мною в обиду сделано — вот тебе хлеб на межу, бери и не помни. Ветер дул, ветер и унёс; след был, след и затоптан. Нож в землю, слово в нож, ключ в чужую сторону.
Отсылка через межу и «хлеб на границу» — не изобретение, а обычный для всей контактной полосы приём: беду возвращают вместе с откупом, чтобы она не пошла на третий круг.
Обратный поток
Он есть, и он не меньше. Крещёные марийцы держали две линии сразу: приходскую и свою. К русским шли за тем, чего в своей системе не было или что своим считалось несподручным.
- Крещение и имя. Ребёнка крестили в церкви, а имя в деревне носили своё; болезненного младенца несли к попу как к лекарю.
- Никола. Из всего православного набора у соседей более прочего приживался Никола — как хозяин дороги, воды и скота, то есть ровно тех областей, где у них самих сильны свои хозяева.
- Ключи и часовни. К почитаемым русским источникам ходили одинаково охотно и крещёные, и нет.
- Отчитка. С тяжёлым больным, которого не подняли свои, шли к русскому священнику — по тому же правилу «чужое берёт крепче».
Тот же встречный обмен видно во всём поясе — и с татарскими книжниками, и с чувашскими гадателями; логика везде одна и разобрана в статьях об этих контактах.
Что стоит помнить о записях
Русские сведения о марийцах густо окрашены страхом, а миссионерские — обличением. Обе стороны сходятся в одном: сила есть, — и расходятся в оценке. Из-за этого «черемисская порча» в русских записях описана подробно, а марийская сторона того же дела почти не описана: никто не спрашивал карта, что он думает о русских соседях.
Прямое следствие: русские рассказы о марийском колдовстве годятся как источник по русским представлениям, а не по марийской практике. Что именно делалось в роще, знаем мы гораздо хуже, чем то, как это выглядело со стороны. Где нет марийской записи, там деталь лучше отметить как русское мнение, а не как факт обряда.