Нижегородская земля разрезана Волгой на две несхожие половины и с востока подпёрта иноязычным поясом. Из-за этого местный обычай нельзя описать одним набором: в Заволжье он лесной, книжный и старообрядческий, на правом берегу — полевой и смешанный с мордовским и татарским соседством. Разберём, где здесь проходят внутренние границы и что на этой земле есть такого, чего нет ни выше, ни ниже по Волге.
Четыре разных стороны
Губерния только на карте одна. По обычаю их четыре, и путать их нельзя.
- Заволжье, Керженец и Узола. Сплошной лес, скитская старина, старообрядческое население. Отсюда пошло само слово «кержак», которое потом разошлось по Уралу и Сибири как обозначение староверов вообще. Здесь книжность и письменное слово стоят выше устного.
- Поветлужье. Северный лесной комплекс в чистом виде: леший-хозяин, пастуший отпуск, обход стада, лесная порча. По обычаю Ветлуга ближе к Вологодчине и Костромскому Заволжью, чем к своему губернскому городу.
- Правобережье, Окско-Волжский угол. Промысловые сёла, отход, ярмарка, ранняя денежная экономика. Обряд тут стёрт раньше и сильнее, чем где-либо в округе.
- Присурье и юго-восток. Мордва, татары-мишари, дальше — чувашская и марийская кромка. Здесь работает пограничная логика, разобранная отдельно в статьях о контактах с соседями.
Первый вопрос при работе с нижегородским материалом всегда один: с какого берега запись. Заволжская деталь на правом берегу обычно не подтверждается, и наоборот.
Тетрадь вместо памяти
Главная нижегородская особенность — письменная передача. В старообрядческом Заволжье грамотность держалась заметно выше, чем у окрестного православного населения: читали и переписывали не только богослужебное, но и всё прочее, включая то, что церковь звала отреченным.
Следствия видны прямо в практике:
- Заговор здесь чаще списан, чем выучен. Хранится в тетради, в самодельной книжице, в подшитых листах, иногда за божницей или в укладке вместе с лестовкой.
- Переписывание считается передачей. Списать текст своей рукой — уже получить его; в устной северной традиции этого нет, там нужна отдача изо рта в рот.
- Порядок и полнота важнее исполнения. Пропущенное слово в списке — брак, поэтому тексты длиннее и правильнее, чем в устных областях, но читают их суше, без напева.
- Тетрадь наследуется как имущество. Её кладут в гроб, сжигают или отдают по завещанию — и от этого зависит, перейдёт ли ремесло.
- Тетрадь можно купить. Здесь это не постыдно и не редкость, что резко отличает Заволжье от Севера, где знание передают только даром или через смертный обмен.
Отсюда практический признак: если тебе попал нижегородский текст длинный, с чёткими рубриками, «от чего» и «на что», с киноварными пометами — почти наверняка он заволжский, скитского происхождения. Короткий шёпот в три строки — правобережный.
Светлояр
Озеро в заволжских лесах, за которым, по местному счёту, стоит невидимый град. Это самое известное место силы в губернии и одно из немногих на Русской равнине, где обряд паломничества сложился помимо прихода и держался вопреки ему.
Как ходят:
- Приходят к ночи, чаще к Ивановой ночи или к Владимирской, реже — по своей нужде в любой день.
- Озеро обходят по берегу кругом, не сходя с воды из виду. Строгие идут на коленях, слабые — пешком, но тогда кладут больше кругов. Ходовое число — три круга, тяжёлая просьба — семь.
- Идут по солнцу, молча, со свечой; разговаривать на кругу нельзя, оглядываться назад нельзя, встречного не приветствуют.
- На кругу слушают. Признаком отклика считают звон из-под воды, пение, огонь на воде, отражение стен и глав.
- Свечи ставят у воды и пускают на дощечках. Пошедшая от берега свеча — знак принятой просьбы, потухшая у ног — отказ.
- Воду берут после последнего круга, в свою посуду, молча, черпая по течению ветра. Ею умываются, пьют, обмывают больного.
- На деревьях и на кустах у берега оставляют платы, полотенца, ленты — знак того, что просьба положена. Чужое с деревьев не берут никогда.
Место работает на просьбу и на снятие, но не на насылку: наводить отсюда не наводят, и знающие держат этот запрет твёрдо.
Текст под эту задачу:
Встану я, раб Божий имярек, до свету, помолясь на восток, пойду из своей избы не в двери, а в раздумье, не воротами, а лесом, тропой узкой, борами тёмными, мхами зыбкими, к воде тихой, к берегу круглому, где вода стоит и не течёт, где на дне город стоит и не видится. Обойду я озеро посолонь, обойду второй раз, обойду третий раз, свечу несу, слова не роняю, назад не гляжу. Вы, отцы невидимые, вы, старцы затворённые, вы, что под водой стоите и звон держите: не прошу я у вас ни золота, ни серебра, ни чужого добра, ни чужой доли — прошу снять с раба Божия имярек беду наносную, порчу наведённую, слово чужое, глаз завидущий, тоску нáпуклую. Возьмите её в воду, положите под свой камень, замкните за своей стеной, где ни ветер не ходит, ни человек не заходит. Вода тиха, вода глубока, вода назад не отдаёт. Аминь моему слову, а озеру — стоять, а граду — быть.
Ветлуга: лесная половина
В Поветлужье работает то же, что на северных реках, и по составу оно ближе к Вологде, чем к Нижнему.
- Пастуший отпуск полный, с обходом стада, с замком и ключом, со списком в тетради и с запретами пастуху на всё лето: не стричься, не собирать ягод, не спать с женой, не брать чужого.
- Леший — договорная сторона. С ним рядятся, ему оставляют яйцо, хлеб или монету на пне, у него выкупают заблудившуюся скотину.
- Хозяева двора и бани держатся крепко, с кормлением и с переводом при переезде.
- Икоты здесь нет. Ветлуга — южная кромка лесного Севера, но северного жильца-с-именем сюда не доходит; ближайший его край начинается севернее и восточнее, и об этом отдельный разбор в статьях об икоте.
Сергачский медведь
Юго-восточный угол губернии дал редкий промысел: татары-мишари из-под Сергача водили медведей по всей стране, и слово «сергач» стало обозначением поводыря. Промысел был торговый, но в деревне его использовали по-своему.
Медведя, пришедшего в село, звали во дворы:
- Его проводили через двор и мимо скота — считалось, что после этого хлев чист и скот не возьмёт ни зверь, ни порча.
- Больного клали на землю, и медведь переступал через него либо давил лапой на спину; так правили грыжу, надсаду, испуг у детей.
- Шерсть, вычесанную у зверя, брали в оберег: зашивали в подушку, в хомут, в стену хлева, окуривали ею от переполоха.
- Медведя не пускали в дом дальше сеней и не подводили к колыбели.
Здесь важна логика: сила берётся у зверя, приведённого чужим человеком чужой веры, и оба обстоятельства работают в плюс, а не в минус. Та же логика видна во всём восточном пограничье губернии.
Мордовская и марийская кромка
По правому берегу и по Пьяне жили терюхане — обрусевшая мордва Нижегородского края, крещённая в середине XVIII века при сопротивлении и памятная по разорению старых кладбищ и мольбищ. Их обычай к XIX веку стал внешне русским, но в нём дольше держались моления у берёзы и у ключа, помин с пивом и почитание родовых мест погребения.
Для практики отсюда следует одно: в юго-восточных уездах русская и мордовская работа не разделены чисто. Знахарка может быть мордовской крови и читать по-русски, а мольбище — почитаться и русскими соседями. Приписывание порчи мордве при этом никуда не делось, и как это устроено, разобрано отдельно.
Чего здесь нет и где мало данных
Нижегородчина обследована однобоко. Заволжье и скиты описаны густо — за ними ездили и церковные обличители, и литераторы; правобережные промысловые сёла почти не описаны, потому что там рано перестали быть «народом» в глазах собирателя.
Поэтому: заволжская нижегородская деталь обычно надёжна, правобережная — почти всегда одинока. И ещё одно, что стоит держать в уме: обилие письменных нижегородских текстов создаёт обманчивое впечатление силы традиции. Тетрадь переживает обычай. Список могут хранить и переписывать там, где живой практики уже нет, и по одной только тетради судить о том, работали ли по ней, нельзя.