Воронежская сторона устроена иначе, чем любая другая губерния центра: здесь русские и украинские сёла стоят вперемежку, через поле, и держат каждое свой обряд, зная обычай соседа наизусть. Это единственная в средней полосе зона, где две традиции соприкасаются вплотную, не сливаясь. Отсюда всё остальное — и терминология, и набор персонажей, и то, к кому идут лечиться.
Два села через поле
Заселение шло с двух сторон. С севера, из-под Рязани, Тулы и с Оки, шли русские служилые и переведённые крестьяне; с юго-запада, из-за Днепра, шли черкасы — украинские переселенцы, ставившие слободы целыми полками. В говоре и в быту различие держалось до XX века: одни звали соседей хохлами, другие москалями, а браков между сёлами долго почти не было.
Магически это дало чересполосицу без смешения. В одной волости работают два разных набора:
- В русских сёлах — призор, прикос, знахарка, порча по ветру и через след, домовой-хозяин, обход с иконой.
- В черкасских — вроки, урок, шептуха, ведьма как отдельная должность, отбор молока, домовик и «хованец», выливание испуга.
Это не смешение верований, а соседство двух рабочих систем. Практический вывод для полевой записи: сначала выясняй, какое село перед тобой, и только потом задавай вопрос. Один и тот же термин в двух соседних деревнях значит разное, и путаница в записях XIX века чаще всего идёт отсюда.
Ведьма как должность
Главное, чем Воронежская зона отличается от всего центра, — здесь есть ведьма в полном южном смысле: не просто злая баба со сглазом, а определённое лицо, о котором в селе знают, за которым следят и которое можно поймать.
Различия с северной картиной резкие:
- Ведьма прежде всего берёт молоко. Не насылает болезнь, не сажает жильца, не портит свадьбу — она доит чужих коров на расстоянии. Молоко идёт у неё из полотенца, из вбитого в стену колка, из ножа в притолоке.
- Она различается на прирождённую и наученную. Прирождённая с хвостиком, наученная — сильнее в приёмах, но слабее по нутру. Это украинское по происхождению деление, и в русских сёлах той же губернии оно есть далеко не везде.
- Её узнают в определённые дни. Купальская ночь, Троица, Юрьев день, первый выгон. В эти дни ведьма выходит к чужим воротам и к хлеву в виде свиньи, собаки, жабы, колеса, клубка.
- Её ловят телесно. Не заговором, а засадой: караулят у ворот хлева, бьют осиновым колом, бросают борону зубьями вверх у порога, вешают на воротах убитую сороку. Пойманная получает увечье, по которому её потом опознают в селе.
Севернее, за Окой, всё это выцветает: там ведьма — рассказ, а не соседка, и молочная тема почти уходит. Разница между северным и южным устройством вредоносной силы разобрана отдельно; воронежская чересполосица — самое удобное место, чтобы увидеть обе системы разом.
Оборона хлева и возврат молока
Порядок, каким работают в этой полосе, когда корова стала давать кровь, творог или пустое вымя.
- Смотрят вымя и подойник: кровь, розовая сыворотка, синие прожилки, молоко, которое не сбивается, — признаки отбора, а не болезни.
- Ставят засаду в первую же подходящую ночь. У порога хлева — борона зубьями вверх либо коса лезвием наружу; над дверью — чертополох, крапива, осиновая ветка; на воротах — старый серп.
- Не дают из дома ничего: ни огня, ни соли, ни хлеба, ни посуды, ни взаймы. Просящему отказывают прямо. Это главный запрет, и его держат до отёла.
- Молоко от испорченной коровы не выливают в помои и не дают свиньям. Его кипятят с воткнутыми иглами или булавками, накрыв и не открывая, пока не выкипит.
- Пока кипит, читают возврат. Ведьму в это время, по местным рассказам, жжёт, и она приходит просить.
- Пришедшей ничего не дают и не разговаривают через порог. Дверь держат затворённой, отвечают изнутри.
- Наутро корову обмывают снятой водой через решето, выгоняют через положенный на пороге замок и хомут.
Работа вредоносна по устройству: кипячение с иглами бьёт по телу той, кто взяла, и в селе это понимают буквально. Цена ошибки тоже известна: если корова испорчена не отбором, а болезнью, кипячение уйдёт вхолостую, а хозяйка наживёт врага и обвинение.
Формула держит все обязательные части заговора:
Встану я, раба Божия имярек, не благословясь у чужих ворот, а благословясь у своих, выйду из избы в сени, из сеней на двор, со двора к хлеву, к скотине своей рогатой, чёрной-пёстрой, имярек. Стану я лицом на восход, спиной на закат, а под рукой у меня подойник, а в подойнике игла, а под иглой огонь. Кто у меня молоко брал — полотном ли, ножом ли, колком ли, кто по росе ходил, кто след мой топтал, кто у ворот моих в ночь на Ивана стоял: не пить тебе моего молока, не держать тебе моего добра, не спать тебе на своей постели. Как игла в кипятке колет, так тебя коли; как молоко из горшка выкипает, так тебя суши; как пар вверх идёт, так тебя подымай, покуда моего не отдашь. А как отдашь — корове моей молоко белое, густое, полное, а тебе своя дорога от моих ворот прочь. Замок в кипятке, ключ в огне, огонь горит, ключа не отдаёт.
Русалка в житах и её проводы
Здесь отчётливо видна южная русалка: она полевая, а не водяная. Живёт во ржи, ходит по меже, качается на ветвях в русальную неделю, ловит и залоскочет застигнутого в поле после Троицы. Купаться в русальную неделю нельзя, но опаснее не река, а хлебное поле в полдень.
Проводы русалки идут после Троицы, в конце русальной недели. По южным уездам этой полосы известен извод, где русалку водят в виде конской головы или чучела коня на шесте, с ряжеными, с песнями, и на исходе выводят в поле или к воде и там разбивают, топят, рассеивают по житу. В других сёлах ту же роль играет наряженная девушка или соломенная кукла. Извод с конём — не общерусский, он держится узкой полосой на юге, и это одна из самых надёжных региональных примет.
Севернее Оки на этом месте стоят Семик, завивание берёзки и похороны кукушки — обряд родственный по смыслу, но с другой фигурой. Про то, где какая фигура выводится, есть отдельный разбор в статьях о календарных проводах.
К кому идут лечиться
Самое интересное в этой зоне — встречный поток. Русские в смешанной волости охотно шли к черкасской шептухе, и мотив назывался прямо: чужой говор сильнее, потому что порча его не знает. Обратный поток был слабее, но существовал: к русскому знахарю шли за отчиткой и за письменным словом, за тетрадью, за молитвой на бумаге.
Важное отличие от восточного пограничья: порчи «по нации» тут нет. Ни «хохлацкой», ни «москальской» порчи в записях не заводится — при том, что в соседней полосе спокойно говорят о мордовской или татарской. Причина простая: вера одна. Иноверец за границей села даёт чужую силу и подозрение, единоверец — только чужой навык. Это ровно та граница, вокруг которой строится вся карта приписанной порчи.
Что здесь ещё держится крепче, чем у соседей
- Купальские огни. Костры на Ивана, прыганье через огонь, дозор за ведьмой в эту ночь — южный комплекс, к северу быстро редеющий.
- Поминальный обед на могиле. На Фоминой в черкасских сёлах он развёрнутее и многолюднее, чем у соседей-русских, со скатертью, едой и питьём на самой могиле.
- Опахивание. То же, что на Тамбовщине, но чаще с участием мужчин на шумовой стороне и с выносом иконы вокруг села следом за бороздой.
- Заговор на кровь и на пулю. По южной, придонской кромке губернии он держится дольше и подробнее — из-за казачьей полосы за границей губернии.
Где данных мало
Воронежская зона записана неровно. Украинская сторона обследована лучше — её собирали и с харьковской, и с киевской стороны как часть своего материала; русские сёла той же волости попадали в записи реже и короче. Поэтому в сводках южнорусский обряд регулярно выглядит «более украинским», чем был.
Из этого рабочее правило: воронежскую деталь без указания, чьё село, считай наполовину непроверенной. Если запись не говорит, русская деревня или черкасская, к ней нельзя привязывать ни термин, ни персонажа — на этой земле такая привязка решает всё.