Владимирско-суздальское Ополье — старейшая распаханная земля великорусского центра, безлесная, густо заселённая, с монастырём или большим селом через каждые несколько вёрст. Низовая практика тут устроена не так, как в лесных зонах: собственной яркой демонологии почти нет, зато есть две вещи, которых нигде рядом в таком виде не найдёшь, — сращение лечебной работы с церковной святыней и промысел, разносивший рукописную и печатную магию по всей стране.
Поле без леса
Начать надо с ландшафта, потому что он объясняет остальное. Ополье — открытое, давно сведённое под пашню пространство. Леса по краям, в Мещёре и за Клязьмой, а в самом ядре его нет.
Отсюда прямое следствие для состава традиции.
- Леший тут бледен. Он известен, но занимает мало места: нет ни развитого договора с ним, ни отпуска скоту через лесного хозяина в северном объёме, ни подробных быличек о заведённых и уведённых. Всё это разобрано в статьях о лешем и об отпуске — и всё это принадлежит другим зонам.
- Полевой пласт, наоборот, полон. Межа, полоса, последний сноп, зажин и дожин, полуденная опасность, работа с граничным столбом и с межевым камнем. Хозяйственный год расписан плотно, потому что от него всё зависит.
- Скот и двор важнее промысла. Здесь нет ни охоты, ни серьёзного рыболовства как основы, поэтому промысловый пласт слаб, а дворовый и хлевный разработан подробно.
Сравнение с соседями показывает то же самое от обратного. За Клязьмой, в приокских песчано-лесных углах, лесная демонология сразу оживает. К северу, в Ярославско-Костромском Заволжье, тоже. Ополье — самый «сельскохозяйственный» и самый безлесный кусок центра, и по составу нечисти это видно сразу.
Лечение через святыню
Вторая определяющая черта — плотность церковного присутствия. Владимир, Суздаль, Юрьев, Муром, Боголюбово, десятки монастырей и чтимых образов, паломнические дороги, идущие через зону насквозь.
Из-за этого низовая работа здесь не противостоит церковной, а встраивается в неё гораздо сильнее, чем на Севере или в Полесье. Если на Русском Севере знахарь автономен и его отношения с приходом натянуты, то в Ополье рабочая последовательность при болезни выглядит иначе:
- Сначала — молебен, свеча, поминание.
- Потом — вода из чтимого источника, земля или масло от чтимого образа, приложение больного.
- И только потом или параллельно — бабка со словом.
Формы обета тут особенно устойчивы:
- Мерная свеча — восковая свеча, скатанная по росту больного, ставится за него целиком и догорает до конца. Не догоревшую до конца не тушат и не уносят.
- Обетное полотенце и рубаха — вешают на образ или на крест, кладут в киот.
- Хождение — пеший обет к монастырю или источнику, часто натощак и определённое число раз.
- Ползание и пролезание — под ракой, под аналоем, сквозь дверной проём часовни: логика та же, что в перепекании и в пролезании сквозь расщеплённое дерево, только оформленная церковно.
Правило по всей зоне: обет исполняется до того, как получено просимое, и исполняется целиком. Разделённый надвое, отложенный или заменённый деньгами обет здесь не считается.
Офени: как отсюда расходилась книжная магия
Самая точная региональная особенность зоны лежит не в обряде, а в канале распространения.
Из Ковровского, Вязниковского и соседних уездов уходили офени — коробейники, торговавшие вразнос по всей России и державшие собственный тайный язык, непонятный посторонним. Ходили они годами, охватывая губернии от западных до сибирских.
Товар их для нашей темы важнее всего: наряду с мелочью, галантереей и иконами офени разносили лубок и рукопись. Через эту сеть по деревням расходились:
- гадательные книги и сонники, «оракулы», книжки о значении примет;
- лубочные листы с изображениями, включая обережные и апокрифические сюжеты;
- переписанные от руки «Сны Богородицы», молитвы от нечистой силы, «письма» с небесной родословной;
- лечебники и травники в списках.
Из этого следует важная вещь, которую редко проговаривают: значительная часть «деревенской книжной магии» девятнадцатого века имеет один канал распространения, и канал этот владимирский. Тетрадка с переписанным охранительным текстом, лежащая в сундуке у вологодской или пермской бабки, попала туда, скорее всего, через офеню. Владимирская зона — не столько особый обряд, сколько узел, через который расходилась общерусская письменная низовая традиция.
Рядом тот же механизм по образам. Мстёра, Палех и Холуй — иконописные слободы этой же губернии — работали на массовый спрос и завалили страну дешёвой иконой: складнями в дорогу, подокладницами, «краснушками». Домашняя обрядность по всей России опиралась на образ, а образ в большинстве изб был отсюда.
Практика: мерная свеча
- Меряют больного суровой ниткой во весь рост, от пятки до макушки, лёжа. Нитку не рвут, а срезают.
- По этой мере катают свечу из чистого воска — своего или купленного, но не из огарков.
- Свечу несут в церковь и ставят за здравие, называя имя. Ставят её отдельно от прочих, не среди других свечей.
- Свеча должна догореть целиком за один раз. Уносить, тушить и переставлять нельзя.
- Нитку-мерку хранят дома до выздоровления, свернув кольцом и положив за образа. После выздоровления сжигают.
- Если больной умер, мерку не сжигают, а кладут ему в гроб.
Дома над водой, принесённой с источника, говорят своё. Формула держит все обязательные части заговора:
Встану я, раба Божия, благословясь, пойду перекрестясь, из избы дверьми, со двора воротами, дорогою торною, полем ополенным, к белому храму, к светлому ключу. Наберу я воды непочатой, поставлю свечу в меру роста раба Божия, во весь его рост, от пяты до темени. Как эта свеча ровно горит и до конца сгорает, так бы и хворь у раба Божия ровно сходила и до конца сошла: с головы и с темени, с очей и с ушей, с гортани и с груди, с сердца и с печени, с рук и с ног, с костей и с суставов, с крови горячей и с думы тяжёлой. Не я ставлю — обещанное ставит, не я меряю — мера меряет. Что обещано, то отдано наперёд, а взятого не держу. Сгори, свеча, до основания, сойди, хворь, до последней капли, стань, раб Божий, на свои ноги. Замок мой — воск, ключ мой — вода, а бросить их некуда. Аминь.
Отклик и сбои
Хороший знак: свеча горит ровно, воск течёт с одной стороны и не заливает фитиль, больной к вечеру просит есть. Плохой: свеча гаснет, не догорев, воск заливает светильню, нитка-мерка за образами перепутывается или рвётся сама.
Что делают при плохих знаках. Свечу, погасшую сама, не зажигают снова — катают новую, снова с меркой, и ставят через день. Дважды погасшая свеча в местном счёте означает, что дело не в болезни, а в недоданном обете, и тогда ищут, что не отдано, у кого в семье и когда.
Цена в этой зоне называется мягче, чем в северных, но называется. Обет — долг, и невыполненный переходит по роду: за отца отдаёт сын. Отсюда обычай давать зарок вслух, при свидетелях и в самых узких словах, чтобы не набрать больше, чем можешь вернуть.
Чего по зоне нет и почему
Отдельного, узнаваемого владимирского свода быличек и заговоров не существует. Полевых сборов здесь заметно меньше, чем по Северу, Полесью или западной полосе, и причины понятны.
Зона рано и глубоко вошла в отходничество: мужчины уходили на промысел, торговлю и в столицы, деревня рано перестала быть замкнутой. Близость Москвы, густая сеть дорог и ярмарок, сильное церковное присутствие — всё это размывало местное раньше, чем до него добрались собиратели. Плюс сама установка собирателей: за архаикой ехали на Север и в глушь, а не в старое, обжитое, «культурное» Ополье.
Поэтому честный вывод такой: демонологическая часть владимирской традиции бедна не потому, что здесь мало верили, а потому, что мало записано, и восполнять этот пробел выдуманными местными персонажами нельзя. Владимирское по существу — это Ополье с полевым и дворовым пластом, обет как основная форма работы и офенская сеть, разнёсшая по стране письменный слой низовой традиции.