Новгородская земля — единственная зона русской традиции, где заговор можно потрогать в документе на семьсот лет раньше, чем в записях собирателей. Береста дала тексты двенадцатого–четырнадцатого веков, летопись — волхвов и суд над ними, архиерейские послания шестнадцатого века — точное описание чужого жреца, работавшего бок о бок с православным приходом. Ни одна другая губерния такой глубины по вертикали не даёт, и в этом главное отличие Новгородчины от соседей.
Древность, которую видно
Заговорные и обережные формулы на бересте — новгородская особенность, вытекающая из почвы: влажный слой сохранил то, что везде сгнило. Среди грамот есть лечебные тексты, в том числе от лихорадки, есть обращения к силе, есть отдельные записки с формулами.
Практический вывод из этого один и он важнее любых частностей: строй заговора не менялся столетиями. То, что собиратели записали в девятнадцатом веке — зачин, движение, называние, отсылка, замок, — узнаётся в берестяных записях и в средневековых списках. Значит, традиция не «восстановлена» книжниками нового времени, а прожила непрерывно; спор о её древности на новгородском материале закрыт.
Второй документальный пласт — волхвы летописи. Новгородские известия одиннадцатого века дают не мифологический образ, а социальный: человек с даром смущает город, ему верят, князь убивает его при народе. Из этих известий видно устройство, а не содержание: волхв работал публично, собирал вокруг себя людей, спорил с епископом. Это принципиально не тот тип, что деревенская знахарка позднего времени, — тот работал на площади, эта работает в сенях за занавеской. Между ними лежит несколько веков вытеснения.
Арбуи Водской пятины
Северо-запад новгородских земель — Водская пятина — был заселён водью и ижорой, и там среди русского православного населения до шестнадцатого века действовал арбуй — свой, чудской обрядовый специалист.
Известно о нём немало и достаточно точно. Арбуй давал новорождённым имена вместо крещения или помимо него, вёл поминальные и жертвенные обряды, водил моления к деревьям и камням, к особым рощам, куда носили и резали жертвенный скот. Архиерейские послания того времени против него написаны прямо и подробно: там и запрет на моление у рощ и камней, и требование рубить священные деревья, и указание на то, что арбуев слушают в том числе крещёные.
Из этого следуют вещи, полезные для понимания всей зоны.
- Русское и чудское население тут жило не рядом, а вперемешку, и обрядовый специалист был общим на несколько деревень независимо от того, чьи это деревни.
- Обмен шёл в обе стороны и без иерархии. От русских к води и ижоре шли крещение, святые, церковный календарь, погребальный обряд; от води и ижоры к русским — почитание рощ и камней и привычка носить жертвенное на определённое место. Позднейшая новгородская и псковская привязанность к почитаемым камням и деревьям выросла на этом наложении, и разделить, чьё оно, невозможно.
- Репутация «сильного чудского колдовства», гулявшая позднее, имела под собой не выдумку, а конкретную фигуру с реальной практикой, которую церковь вытесняла два столетия. При этом позднейшие рассказы про «чудь, ушедшую в землю» — уже фольклор, а не память об арбуях, и смешивать эти два слоя не надо.
Новгородское как исходник севернорусского
Здесь нужна честность, которая избавит от многих ошибок. Новгород колонизировал Север — Обонежье, Заволочье, Двину, Поморье, — и низовая традиция всей огромной северной полосы выросла в значительной части из новгородской.
Отсюда неприятное для регионалистики следствие: отдельного новгородского набора, отличного от севернорусского, почти нет. Вежливец на свадьбе, кила, промысловые запреты, отпуск скоту, банник и обдериха, отношение к лешему как к хозяину, с которым договариваются, — всё это одинаково новгородское и северное, потому что на Север оно ушло отсюда. Искать в Новгородской губернии особую собственную демонологию, непохожую на олонецкую и вологодскую, значит искать различие там, где его нет по происхождению.
Различия появляются с другой стороны. К югу и востоку, за Валдаем, новгородский набор быстро слабеет: там уже верхневолжская полоса с иным составом. Так что новгородское опознаётся не по себе, а по границе — по тому, где оно кончается.
Вода как основа
Хозяйственная особенность зоны — озёра и реки: Ильмень, Волхов, Мста, Ловать, множество мелких озёр. Отсюда развитый рыболовный пласт с полным набором промысловых правил.
- Хозяин озера здесь — обязательная и подробная фигура, в отличие от степных и казачьих зон, где река остаётся безличной силой. С ним договариваются, кланяются, оставляют первую рыбу.
- Плата за лов. Первую пойманную рыбу либо отпускают, либо не продают; плату кладут и при постановке новой снасти — хлеб, соль, щепоть табаку в воду.
- Молчание и подмена имён. На воде не считают вслух улов, не поминают зверя и покойника, не свистят. Запреты общие с Севером и разобраны отдельно.
- Запрет на возврат. Забыл что-то на берегу и вернулся — лов отменяется на день. Здесь это держится жёстче, чем на суше.
Обыденные обеты
Заметная черта новгородско-псковской полосы — обыденное дело: то, что делается всем миром за один день или за одну ночь, от восхода до заката либо от заката до восхода, без перерыва.
Обыденным делали три вещи. Полотно — при море женщины села за одну ночь треплют лён, прядут, ткут и отбеливают холст, которым потом обвязывают крест и через который прогоняют скот. Часовню или храм — по обету, при бедствии, за один день от первого топора до креста: место и лес готовят заранее, а вся рубка идёт в один срок. Крест — самая частая и живучая форма, ставится за день на месте беды, у дороги, на берегу.
Условие везде одно и исключений не имеет: не успели в срок — не считается, работу не доделывают назавтра, а бросают и начинают заново с нуля в другой раз. Сила берётся из непрерывности, а не из результата.
Практика: постановка обетного креста
- Обет даёт хозяин или всё село вслух, при свидетелях, называя срок. Молча данный обет здесь не признаётся.
- Лес выбирают на корню заранее, но не рубят. Дерево должно быть сухостойное или сваленное ветром, если крест ставится по покойнику, и живое — если по здоровью.
- Начинают до восхода. Первый удар топором делает тот, кто дал обет.
- Крест рубят без пилы, топором, обрубки и щепу не разбрасывают, а собирают и сжигают тут же либо кладут под основание.
- Ставят до заката, лицом на восток. В яму под основание кладут хлеб, соль и монету.
- На крест вешают полотенце или рубаху, говорят текст, кланяются в землю трижды.
- Уходят, не оглядываясь. Крест после этого не поправляют и не подкрашивают: упавший крест поднимает не хозяин, а тот, кто сам вызвался.
Рабочий текст, выстроенный по канону северных записей:
Встану я, раб Божий, благословясь, пойду перекрестясь, из избы дверьми, со двора воротами, чистым полем, зелёным лугом, к воде студёной, к бору дремучему. Стану на том месте, где слово моё дано, где нога моя ступила, где беда моя стояла. Ставлю я крест дубовый на четыре стороны: на восход — солнцу, на закат — ночи, на полдень — ветру, на полночь — стуже. Как крест этот стоит и не шатается, корня не гниёт, ветра не боится, так бы и слово моё стояло, и дом мой стоял, и род мой держался. Что обещано — то отдано, что взято — то возвращено, что просилось — то пусть придёт. Кто крест мой уронит, тот моё слово подымет, а мне до него дела нет. Слово моё крепко, дело моё лепко, замок в земле, ключ в воде. Аминь.
Отклик и сбои
Хороший знак — крест входит в яму с первого раза, полотенце висит ровно, к вечеру приходит тихая погода. Дурной — топор соскакивает и режет руку в первый день, дерево при рубке заваливается на север, яма набирает воду. При таких знаках в зоне поступают одинаково: работу останавливают, дерево не используют, место меняют.
Что делать, если обещанное не выполнено в срок. Правило по всей полосе жёсткое: недоданный обет считается долгом с ростом, и отдавать его надо больше, чем обещал изначально. Отговорок традиция не знает, отложенный обет требует удвоенного; отсюда и обычай давать зарок вслух и коротко, чтобы не набрать невыполнимого.
Где записи расходятся
Расхождение по Новгородчине идёт не столько между сёлами, сколько между слоями времени. Летописный волхв, чудской арбуй, берестяная формула и деревенская бабка девятнадцатого века — четыре разные величины, разделённые веками, и вытянуть из них одну непрерывную линию нельзя. Общим осталось только устройство заговорной речи, и это единственное, что действительно тянется насквозь. Всё остальное — разные эпохи, у каждой свои носители и своя обстановка работы, и приписывать деревенской знахарке наследство новгородского волхва оснований нет.