Смоленская земля лежит на шве: с востока к ней подходит великорусский центр, с запада — белорусская традиция, и низовая практика здесь не смешана как попало, а разложена слоями. Одни явления пришли сюда с запада и восточнее Смоленска почти не встречаются, другие — общерусские, но названы по-западному. Смоленщине повезло с собирателями: по ней есть один из самых плотных губернских сводов записей во всей великорусской полосе, и потому местные отличия видны не на глаз, а по материалу.
Западная граница по существу, а не по карте
Проще всего описать зону через то, что в ней есть и чего восточнее нет.
- Волколачество как живой рассказ. Смоленско-белорусская полоса — ядро быличек об обращении человека в волка. Причём в главном, западном изводе это не добровольный оборотень-колдун, как в северных рассказах, а жертва: колдун обращает в волков свадебный поезд или отдельного человека, тот бегает волком год или до срока, помнит себя, не ест сырого и возвращается, когда с него снимут. Восточнее, в Тверской и Владимирской зонах, тот же сюжет встречается редко и вяло.
- Дзяды. Осенние поминальные вечера, где умерших родичей зовут по именам, ставят им отдельный прибор, отливают и откладывают первую ложку. В великорусском центре покойников поминают на родительские субботы, но зов по именам и «лишнее место за столом» — примета западной полосы.
- Домашний обогатитель со змеиным именем. На западе Смоленщины дух, носящий хозяину добро, называется по-белорусски и мыслится змеем, летящим огненной полосой над двором. В центральной России ту же функцию несёт домовой или отдельный «носак» без змеиного облика.
- Заломы и закрутки в хлебе. Скрученный, заломленный, завязанный узлом пучок колосьев в чужой полосе — западная и южная порча. Восточнее ту же работу делают пережином — прожатой дорожкой поперёк нивы. Это ровно тот случай, когда одно действие называется в соседних зонах по-разному и делается по-разному; залом и пережин разобраны отдельно.
Как здесь называют работающих
Терминология смещена к западу. Наряду с общерусскими «знахарка» и «ворожея» на Смоленщине обычны шептуха и шептун — слово, за пределами западной полосы почти не встречающееся, и бабка, покрывающая и повитуху, и лекарку.
Разделение труда чёткое и держится по всей зоне:
- Шептуха работает словом на воду, на соль, на хлеб, на воск. Лечит переполох, уроки, рожу, зубы, кровь. Берёт мало и часто отказывается брать деньгами.
- Бабка ведёт роды и всё детское: грыжу, крикс, ссученье. Она же «размывает руки» с родильницей.
- Знающий мужик — чинит скот, ищет пропажу, ставит и снимает залом, ведёт свадьбу. Его боятся, и это отдельная от лечения репутация.
Смоленская особенность в том, что первая и третья роли здесь разведены жёстче, чем на Севере, где один вежливец мог и лечить, и держать свадьбу. На Смоленщине шептуха обычно не берётся за то, что связано с наведением, и прямо об этом говорит.
Свадьба как главная точка риска
По всей западнорусской полосе свадебная порча — самый разработанный сюжет, и Смоленщина здесь в середине ареала. Логика простая: свадьба — момент, когда две семьи открыты и связаны, а поезд идёт по чужой земле мимо чужих ворот.
Опасности перечисляются одинаково:
- Остановка поезда. Кони встают у ворот или на перекрёстке и не идут. Причина — подложенное на дорогу: узел, кость, воткнутый нож, перерытая поперёк дороги полоска земли.
- Обращение поезда. Крайняя форма того же — поезд «пущен волками».
- Порча на молодых. Бесплодие, «сушь», разлад — кладётся через порог, через хлеб, через одежду.
- Подмена дружки. Чужой знающий вступает в поезд и перехватывает распорядок.
Против этого держат своего человека. Обязанности его расписаны: он идёт перед поездом, осматривает порог и подворотню, первым переступает, обносит поезд вокруг, кладёт под порог что положено, следит, чтобы никто не прошёл между молодыми и чтобы молодых не пересчитывали вслух.
Обереги на свадьбе тут стандартные для западной полосы: сеть или кусок невода на невесте под верхней одеждой, лён и мак в обувь, воткнутая в подол игла без ушка, соль в карман жениху, рябиновая или можжевеловая веточка в упряжь.
Русальная неделя и проводы русалки
Ещё одна черта, отделяющая Смоленщину от центра, — обрядовые проводы русалки на неделе после Троицы. В отличие от северных мест, где русалка живёт только в рассказах и запретах, здесь её водят: девушку или чучело наряжают, ведут с песнями за село, в жито или к воде, и там разряжают, разрывают, топят либо бросают в поле.
Смысл двойной: русалку выпроваживают из жита, где она ходит всю неделю, и одновременно отдают полю. Запреты на этой неделе на Смоленщине держались долго и всерьёз: не купаться, не белить холсты, не работать в поле в определённые дни, не пускать детей одних в рожь. Русалка западной полосы — покойница, чаще утопленница или умершая девушка, и это заметно отличается от среднерусской «полевой» русалки, у которой связь с покойными выражена слабее.
Практика: как снимают залом
Работа с заломом здесь описана подробнее всего и держит региональные признаки: осиновый огонь, чужие руки, обязательное сожжение на месте.
- Залом находят при зажине или раньше — скрученный, переплетённый, иногда пригнутый к земле и привязанный пучок в своей полосе.
- Голыми руками не трогают, серпом своим не режут, вокруг не ходят. Хозяин зовёт знающего.
- Знающий выламывает две осиновые рогульки. Ими, не касаясь колосьев руками, выхватывает залом с корнем и землёй.
- Тут же на меже разводит огонь — растопку берут осиновую — и сжигает залом целиком вместе с рогульками.
- Пока горит, говорит текст. Дым не обходят, на дым не смотрят через плечо, назад не оглядываются.
- Пепел не разбрасывают по полю, а сгребают и относят на проточную воду.
Запреты на весь день: хозяину не одалживать ничего со двора, в дом не впускать чужих, вечером не есть хлеба из старой муки.
Формула держит все обязательные части заговора:
Встану я, раба Божия, благословясь, пойду перекрестясь, из избы дверьми, со двора воротами, в чистое поле, на свою полосу, на свою ниву ржаную. Стоит на той ниве колос ко колосу, зерно ко зерну, стебель ко стеблю, и стоит меж них дело чужое, рукою немилостивой завито, словом недобрым завязано. Не я его вила, не мне его носить. Как осиновый огонь горит и не гаснет, так бы то дело сгорело и не встало, и в мою ниву не воротилось. Ступай, недоброе, откуда пришло, к своему хозяину на порог, на его руки, на его ноги, на его думу. А мою ниву обойди, мой хлеб не тронь, моего скота не пугай, моего дома не найди. Замыкаю ниву осиновым замком, ключ бросаю в бегучую воду. Кто ту воду переймёт, тот моё слово перебьёт. Слово моё крепко, а дело моё лепко. Аминь.
Отклик и сбои
Хорошо, если залом идёт из земли легко и горит быстро, ровным пламенем. Плохо — если огонь не берёт, дымит и стелется к хозяину; тогда работу останавливают и переносят на другой день, а колосья до тех пор накрывают перевёрнутым горшком или ведром.
Обратные признаки на дворе хозяина после снятия — падёж, тяжёлые сны, ссора в семье в первые три дня — означают, что дело было положено не на хлеб, а на дом, и работать надо не в поле, а на пороге и на скоте; это разобрано в статьях о порче на скотину.
Цена здесь названа без смягчений. Тот, кто снимает залом, принимает часть его на себя, и в западной полосе прямо считалось, что за такую работу знающий платит своим — здоровьем, скотом или сроком. Поэтому за неё берутся редко, неохотно и не за деньги.
Где записи расходятся
Расхождения по Смоленщине идут по линии запад — восток внутри самой губернии. В западных и южных уездах, ближе к белорусской границе, полнее держатся дзяды, волколак, залом, змей-обогатитель. В восточных, тянущихся к Вязьме и дальше к Москве, картина быстро становится общерусской: те же явления либо названы иначе, либо известны понаслышке.
Из этого следует простое правило: «смоленское» — не единая величина, и приписывать всей губернии западный набор нельзя. Достоверно западным здесь остаётся то, что имеет продолжение за границей губернии, в белорусской полосе, и обрывается к востоку от Днепра.