Уральское войско — единственное казачье войско, которое кормилось не столько землёй и не столько войной, сколько рыбой. Отсюда главная особенность его низовой традиции: центр тяжести здесь не на боевом обереге и не на земледельческом календаре, а на промысловом запрете, причём запрете, у которого была одновременно обрядовая и юридическая сила. Второй определяющий слой — старая вера: войско в массе держалось старообрядчества, и это перестроило всю обстановку работы словом.
Река вместо пашни
По Яику, переименованному в Урал, пахать долгое время запрещалось войсковым порядком: землю берегли под скот и покос, а хлеб покупали. Хозяйственная ось — рыба: севрюга, осётр, белуга, вобла. Отсюда календарь, не совпадающий ни с одним великорусским: год делится не на страду и межень, а на плавню, багренье, севрюжье и аханное рыболовство.
Ключевое понятие — ятовь. Это зимовальная яма, глубокое место, куда осетровые ложатся на зиму и стоят плотной массой почти без движения. Ятови были известны наперечёт, у каждой было имя, и всё лето с осенью их караулили.
Запреты вокруг ятови жёсткие и совершенно конкретные:
- нельзя шуметь на берегу против ямы, стучать, рубить, стрелять;
- нельзя плавать над ней, бросать в воду камни, поить скот прямо над ямой;
- нельзя ловить поблизости даже мелочь;
- нельзя подходить к ней в одиночку без нужды и вообще «пугать рыбу».
Формально это охрана промысла, и нарушителя судили. По существу логика та же, что в любом промысловом запрете: потревоженная добыча уходит и больше не приходит, а стоящая на яме рыба — гость, которого нельзя вспугнуть. Караульщик у ятови — фигура наполовину сторожевая, наполовину обрядовая, и его молчание над ямой ближе к молчанию охотника в лесу, чем к службе.
Дальше — багренье, зимний удар. Всё войско выстраивается по льду вдоль ямы и ждёт сигнала; до сигнала не сметь тронуться, по сигналу все разом рубят лёд и бьют багром. Тот же принцип, доведённый до предела: всё лето абсолютная тишина, один день — общий разом. Ни на Дону, ни на Кубани, ни у сибирских казаков подобного нет, потому что нет предмета.
Промысловая речь
С рыбой на Урале, как с крупным зверем у промысловиков Севера, разговаривали осторожно: прямые названия ценных пород в промысловое время подменяли обиняками, вслух не считали пойманное и не хвалились уловом заранее — сглазить свой же промысел считалось делом обычным. Подменные названия и счёт добычи разобраны в статьях о промысловых запретах; уральская особенность в том, что запрет работал не на одиночку-охотника, а на многотысячную толпу сразу, и потому был закреплён войсковым уставом.
Отдельно держали воду. Урал считали кормильцем, к весенней плавне выходили с молебном на берегу, первую крупную рыбу в ряде станиц не продавали, а несли старикам. Водяного «хозяина» тут почти не поминают — на его месте оказывается сама река, к которой обращаются напрямую. Заметное отличие от верхневолжских и озёрных зон, где хозяин озера — обязательная и подробно расписанная фигура.
Старая вера и её последствия
Уральцы в большинстве были старообрядцами, преимущественно беглопоповского и часовенного толка, с сильной беспоповской прослойкой. Следствия те же, что на гребенском Тереке, но выражены резче:
- Служба идёт по книгам, ведёт её уставщик или начётчик. Священник, если он есть, — свой, беглый, а не приходский.
- Начал — семипоклонный вход и выход — обрамляет любое серьёзное дело, включая лечебное. Там, где в православной деревне бабка говорит «встану благословясь», здесь тому же месту соответствует поклонный чин с лестовкой.
- Тетрадь ценится выше памяти: обережные тексты переписывались, лежали в сундуке вместе с богослужебными книгами и передавались как имущество.
- Отношение к «бабьему шёпоту» строже, чем в православной деревне: начётчик мог запретить его как еретичество, и часть работы уходила в женскую половину дома, под спуд.
Отсюда характерная уральская картина: сильная мужская книжная линия и придавленная, но живучая женская устная. В великорусских губерниях эти две линии обычно перемешаны, здесь разведены по разным углам.
Степь: обмен через границу веры
С левого берега начиналась степь — казахи, дальше башкиры и калмыки, поблизости татары. Пограничье было плотным: мена, наём, ярмарки, общая вода. Обмен шёл в обе стороны и не был иерархическим.
Что брали русские. К степным лекарям обращались, и это фиксируется по всему степному пограничью. Отдельный тип — баксы, знающий, работающий трансом, пением под смычковый инструмент, изгнанием болезни из тела; к нему шли по тяжёлым случаям, прежде всего по «испугу». Второй тип — мусульманский грамотей, писавший письменный амулет, зашиваемый в кожаный или тряпичный треугольник. Треугольный нательный амулет с написанным текстом на пограничье носили и православные — самая наглядная заимствованная форма.
Что брали степняки. К русским бабкам ездили по родильным и детским делам, за отговором крови, за вправлением, за лечением ожога и грыжи: травная практика и повивальное дело ценились отдельно от веры.
Где стереотип, а где нет. Разговоры про «сильное степное колдовство» на линии были постоянными, и это обычная фигура пограничья: чужой всегда знает больше. Но за баксы стояла настоящая, сложно устроенная практика, а не выдумка соседей — репутация была раздута, основание у неё имелось. Ядро русского заговора при этом не сдвинулось: выход из дома, движение к воде, называние адресата, перечисление, отсылка, замок.
Порядок работы перед выходом на воду
- Делают накануне, вечером, дома. Снасть — багор, невод, аханы — вносят в избу и кладут на лавку в красном углу.
- Хозяин кладёт начал, зажигает свечу, читает своё правило.
- Снасть окуривают: ладаном либо сухой полынью, обводя дымом трижды посолонь, начиная и заканчивая у острия.
- Говорят текст на воду, воду отпивают сами и брызгают на снасть.
- Утром выходят молча. До первой добычи не разговаривают о постороннем, не поминают ни зверя, ни покойника, женщине снасть не подают через порог.
Текст под эту задачу:
Встану я, раб Божий, благословясь, пойду перекрестясь, из избы дверьми, из двора воротами, в чистое поле, к быстрой реке, к крутому берегу, к глубокому омуту. Стоит на том омуте вода тёмная, под водою яма глубокая, во той яме рыба лежит несчётная: рыба белая, рыба красная, рыба крупная и мелкая, головой к головой, хвостом ко хвосту. Не бужу я ту рыбу криком, не гоню её громом, а зову тихим словом: подымись ко мне, рыба, с тёмного дна на светлую воду, к моему багру, к моему неводу, к моим рукам работным. Как вода к морю бежит и не воротится, так бы и та рыба к моим снастям шла и не воротилась. Ни ветер её не отгонит, ни чужой глаз не отведёт, ни завистливое слово не отымет. Ключ моим словам — река, замок — камень на дне. Кто камень со дна подымет, тот моё слово отымет. Аминь.
Отклик и сбои
Хороший знак — вода на снасти сохнет ровно, свеча стоит прямо, снасть на первом забросе идёт легко и не путается. Плохой — снасть цепляет корягу сразу, багор ломается, кто-то из своих окликнул по имени со спины у берега. Первый неудачный день не отрабатывают повторным заговором, а пережидают: повторяют работу на третий вечер, сменив место у берега. Порванную снасть, на которую говорили, не бросают в воду, а чинят на суше, и чинит тот же, кто говорил.
Цена названа прямо. Промысел на реке считался договором, и по договору полагалась отдача: часть улова, которую не продают, — старикам, вдовам, на общий стол. Пропущенная отдача возвращается на следующий год пустой ямой.
Что известно плохо
По уральскому войску хорошо описан промысловый и войсковой уклад и заметно хуже — домашняя демонология. Собирателей занимало багренье как зрелище и старообрядчество как явление, а про домовых и кикимор в станице никто толком не расспрашивал; старообрядческая семья и сама говорить об этом с чужим не спешила. Уральский пласт по духам дома и двора поэтому беден и в основном совпадает с общерусским, принесённым из внутренних губерний. Уральским по существу остаётся другое: ятовь, багренье, промысловое молчание и книжный чин вокруг любой работы.