Донская низовая традиция сложилась в степи, у военного сословия, и это переделало её сверху донизу. Здесь почти нет лешего, потому что нет леса; главная угроза человеку не порча соседа, а пуля и сабля; главный специалист не бабка-шептуха, а мужик, умеющий сделать так, чтобы железо не брало. Такой человек зовётся по-разному, но в общем ряду его знают как характерника.
Степь вместо леса
Первое, что видно при сравнении Дона с любой лесной губернией, — переписанный состав нечисти.
Лешего практически нет. В байрачных лесках и по займищам его помнят слабо, отдельного развитого образа не сложилось. Его место занимает не хозяин леса, а вихрь — закрученный ветер, идущий по степи столбом. В вихре, по общему счёту, пляшет или свадьбу играет нечистый, и с ним связано главное дорожное правило: не идти навстречу, отвернуться, сесть, бросить вслед нож или воткнуть его в землю.
Водяной силён, но привязан к конкретным местам: омуты Дона, Медведицы, Хопра, старицы, ямы под яром. Утопленники и русалки южного типа держатся Русальной недели после Троицы.
Домовой обычен, дворовой различается, но акцент смещён на конюшню. Донской двор — это прежде всего лошадь, и вся дворовая демонология работает вокруг неё: домовой заезживает коня ночью, путает гриву, не любит масти. Отсюда лошадиный череп на плетне и на колу — обычная защита степного двора.
Ведьма — женщина по соседству, живая, не мифическая: отбирает молоко, делает залом в хлебе, летает, оборачивается свиньёй или собакой. Это южный тип, отличный от северного, где вредит колдун-мужик. На Дону есть оба, и разделение труда простое: баба портит хозяйство, мужик работает по человеку и по ратному делу.
Отдельная местная черта — курганы и каменные бабы. Половецкие изваяния, стоявшие на курганах, донцы звали «мамаями» и относились к ним настороженно: не ломать, не валить, мимо не шуметь. Курган считался местом с добром и со смертью разом: клад в нём положен с зароком, чаще «на голову», и берётся только уплатой. Общая механика зарочных кладов разобрана отдельно, донская частность — в том, что зарок приписывают не своему кладчику, а старому чужому народу.
Кто такой характерник
Слово пришло с запорожской стороны и по происхождению не донское; на Дону в живой речи чаще говорили просто «знающий», «заговорённый», «слово знает». Но набор умений везде описывается одинаково, и он не совпадает с деревенским колдовским набором.
Что приписывается характернику:
- не брать пулей и саблей — своё тело и тело тех, кого он закрепил;
- отводить глаза — пройти мимо караула, увести отряд незамеченным, показаться там, где его нет;
- останавливать кровь словом, на себе и на других;
- говорить с конём и брать любого коня;
- вязать оружие — сделать так, чтобы ружьё не выстрелило, сабля не вышла из ножен;
- оборачиваться волком или птицей;
- выходить из запертого и не тонуть.
Обрати внимание на состав: тут нет присушки, нет отбирания молока, нет порчи на свадьбе. Характерник — специалист по бою и уходу, и это профессиональная, а не деревенская магия. С деревенской бабкой он работает по разным ведомствам, и в станице обычно есть и тот и другая.
Плата и цена по устойчивым рассказам: характерник тяжело умирает и не может отойти, покуда не передаст слово; земля его не принимает, и потому хоронят его особо — ничком, с осиновым колом, за оградой, на росстани. Это общерусское представление о смерти колдуна, но на Дону оно приложено именно к боевому мастеру.
Разин
Ни один другой русский край не дал такого объёма преданий о заговорённом человеке, как Дон и Нижняя Волга дали о Степане Разине. Для нас это не история, а образцовое описание характерника изнутри народного взгляда.
Устойчивые мотивы:
- пуля его не берёт, а сабля не сечёт; чтобы взять, нужно особое — серебро, крестильный крест, слово;
- из тюрьмы уходит по рисунку: чертит углём на стене лодку, садится и уплывает;
- вода его слушается: плывёт против течения, на кошме, без вёсел;
- не умер, а сидит в горе или под курганом, ждёт срока, мучается;
- земля его не приняла, и потому он не может ни жить, ни умереть.
Последний мотив — самый важный. Он объясняет, чем плата за такую силу мыслится в народном счёте: не адом после, а невозможностью кончиться. Тот же счёт приложен к Булавину и Пугачёву в тех местах, где о них рассказывали.
Тут нужна оговорка. Мотивы эти фольклорные, они кочуют от одного вожака к другому и к биографии отношения не имеют. Приписывать конкретные приёмы конкретному историческому человеку нечего.
Закрепа: работа на ратное дело
Основной донской заказ — закрепить уходящего на службу или в поход. Порядок сложился устойчивый и делается родными вместе со знающим.
- Время. Перед выходом, на рассвете, натощак, до того как казак сядет в седло. Не в пятницу и не в тот день, на который приходится память о своих покойниках.
- Место. У ворот со стороны двора, лицом на восход; часть работы делается на бегущей воде.
- Материал. Свой нательный крест; кусок родной земли, зашитый в ладанку; материнский поясок; пуля или монета, отлитая заранее; переписанный от руки список охранительной молитвы, зашитый в шапку или в подкладку.
- Ход. Мать или знающий обводит уходящего трижды посолонь, опоясывает своим поясом, даёт с собой хлеб и соль, читает над ним слово, накрывает полой.
- Запреты уходящему. Не оглядываться на дом, выезжая; не отдавать никому свой крест и пояс; не хвалиться закрепой и не рассказывать, кто её делал; не брать в поход чужого нательного.
- Запреты остающимся. Не мести в доме до вечера, не давать ничего из дома взаймы в день выхода, не голосить в спину.
Текст под эту задачу:
Встану я, раб Божий (имя), благословясь, выйду из куреня дверьми, со двора воротами, стану на восход, к тихому Дону лицом.
Умоюсь я росой холодной, утрусь полой матерней, опояшусь поясом отцовским, покрою голову шапкой, а под шапку положу слово писаное.
Как в Дону вода не иссякнет, как в степи курган не рассыплется, как на кургане камень стоит и не падает, — так и телу моему не пораниться.
Заговариваю себя от пули свинцовой и медной, от литой и рубленой, от сабли острой, от пики колючей, от ножа засапожного, от аркана волосяного, от копыта конского, от воды глубокой, от огня скорого.
У врага моего ружьё не стреляй, порох не займись, курок не спусти, сабля из ножон не выди, глаз на меня не гляди, рука на меня не подымись.
Конь мой не спотыкнись, не запнись, не пади, а вынеси меня туда и назад, к своему двору, к своим воротам.
Кто на меня со злом, тому вихрем глаза запороши, тому дорогу заверни, тому имя моё забудь.
Стану я под шапку каменную, а сверху земля родная в ладанке, а поверх крест на гайтане.
Слово моё в Дону, замок мой в кургане, ключ у мамая в руке, а мамай камень и не говорит.
Признаки и осечки
Что на Дону читали как признак принятой закрепы: уходящий не оглянулся и не споткнулся на выезде; конь пошёл ровно; пояс и крест не потерялись и не развязались в дороге; ладанка не намокла и не разорвалась.
Что читали как срыв:
- Потерял или отдал крест — закрепу считали снятой, и требовалось делать заново; отдавший свой оберег другому, по этому счёту, отдавал и защиту.
- Похвалился при чужих, назвал того, кто закреплял, — то же самое.
- Развязался пояс сам — прямой знак, при котором старались остановиться и перепоясаться заново, читая про себя.
- Мать голосила в спину — на это ссылались задним числом при беде, и потому голосить при выходе запрещалось прямо.
Донская традиция говорит о цене закрепы без смягчения. Закреплённый, по общему счёту, не умрёт в бою, но и не умрёт легко: расплата откладывается на конец жизни, и её несут долгим нелёгким умиранием, а слово перед смертью надо кому-то отдать. Тот, кто берёт передачу, берёт и остаток счёта. Именно поэтому на Дону слово чаще передавали не сыну, а чужому, и делали это без свидетелей. Общая механика передачи знания разобрана в статье о том, как принимают слово.