Беспоповство — не область на карте, а среда, устроенная по особой логике, и низовая практика внутри неё работает иначе, чем в соседней никонианской деревне. Убрали священника — и вместе с ним ушли требы: молебен, водосвятие, отчитка, венчание по чину. Освободившееся место заняли мирянин с книгой и очень жёсткая система чистоты. Из этого выросло всё остальное, включая своеобразное представление о том, откуда вообще берётся беда.
Мир без попа
После раскола часть старообрядцев признала, что законного священства больше нет и взять его негде: рукоположенные до раскола вымерли, а принимать беглых попов от «еретической» церкви нельзя. Так сложились согласия, обходящиеся без иерархии, — поморское, федосеевское, филипповское, спасово, странническое; ближе к ним стоят и уральско-сибирские часовенные, перешедшие к беспоповской практике позже.
Практические последствия, важные для нашего дела:
- Нет литургии и причастия в обычном виде; у части согласий вводится «духовное» причащение.
- Нет исповеди у священника — каются наставнику или друг другу.
- Нет венчания по чину. Часть согласий вообще отвергала брак, часть выработала свой порядок благословения.
- Нет чина изгнания беса. Это ключевое. У никониан бесноватого везут отчитывать к попу; у беспоповцев везти не к кому.
- Нет освящения воды священником. Крещенскую воду берут прямо из проруби в положенный час, и она считается святой сама по себе.
Отсюда усиление двух фигур: наставника (он же настоятель, начётчик) и просто грамотного мирянина с книгой. И отсюда же — усиление рукописи: то, чего не может дать чин, ищут в тексте.
Чашничество: чистота как главная защита
Самая заметная черта беспоповского быта — чашничество, разделение посуды. У каждого своя чашка, ложка, ковш. Из мирской посуды не едят, мирского в свою не пускают, гостю не своей веры подают отдельное и потом это отдельное держат в стороне.
Человек, поевший или попивший с «мирскими», замирщился и должен отмаливаться — определённым числом поклонов, иногда сроком отлучения от общей молитвы. Это не брезгливость и не спесь: осквернение мыслится как реальное состояние, из которого надо выходить работой.
Тем же счётом отвергается всё, пришедшее «от антихристова мира»:
- табак — «богомерзкое зелье», самый твёрдый запрет;
- картофель — у ряда согласий, с бранным прозванием;
- чай и кофе — как новина и как разжижение уклада;
- сахар — с ходовым объяснением, что его отбеливают костью, отчего он поган;
- бритьё бороды, немецкое платье, пляска, гармонь.
Отсюда следует то, чего нет больше нигде. В беспоповской деревне главная угроза человеку — не колдун, а осквернение. Если в обычной русской деревне на несчастье думают на соседа-колдуна и ищут подклад, то здесь первый вопрос другой: где нарушено, что съел, с кем ел, из чьей посуды пил, чего коснулся. Порча существует и в неё верят, но она стоит в очереди второй, а первой стоит собственная нечистота. Соответственно и разбор идёт иначе, чем при работе с подкладами.
Печать и перепись
Второй столп — представление о том, что антихрист уже царствует, пусть не как лицо, а как власть и порядок вещей. Из этого выводится осторожность к любому казённому знаку на человеке:
- паспорт и ревизская сказка — записаться значит дать себя пересчитать;
- деньги нового чекана, гербы, орлы;
- фотография и позднее любой документ с изображением;
- присяга и клятва как таковые.
Крайний вариант — странники, бегуны: полный уход из-под учёта, жизнь без документов, с переходом из дома в дом по цепи «жиловых», принимающих странников. Умирать полагалось не в дому, а вне записи.
Для практика тут важно вот что: беспоповская защита от зла — это отказ, а не действие. Не обвешаться оберегами, а не взять, не подписать, не съесть, не назваться. Такой сплошной отказ — сам по себе техника, и она даёт эффект, ради которого делается: замкнутость, невидимость для чужого счёта.
Чем лечат, когда нет требы
Отсутствие священника заставило беспоповцев выстроить домашнюю замену. Разбор её показывает, где проходит их собственная граница дозволенного.
Разрешено и обычно:
- Чтение по книге. Псалтырь, кафизмы, канон, Иисусова молитва по лестовке — кожаному счётному ремню с бобочками. Читают над больным сами, наставник или приглашённая начётчица.
- Крещенская вода, взятая в час из проруби, и вода, над которой читали. Ею поят, кропят, обмывают.
- Ладан, свеча, восковая свеча своего катания — покупная у никониан бралась не всеми.
- Травы и правка — костоправство, живот, испуг у детей. Это шло за хозяйство, а не за веру.
- Пост и поклоны как основное средство при том, что считают одержанием. Вместо отчитки — многодневное чтение и правило, иногда всей общиной.
Осуждается, но существует: нашёптывание, наговорённая вода без книги, обращение к деревенской бабке-шептухе, а тем более к иноверному мастеру. За это накладывали епитимью, а при упорстве — отлучали от общей посуды и молитвы.
Отвергается прямо: обращение к колдуну, к шаману, к ламе. Тут беспоповцы твёрже всех прочих русских, и в Сибири это заметно сразу — их деревни выпадают из общей картины, о чём отдельно сказано в статьях о Забайкалье и Алтае.
При этом в беспоповских рукописных тетрадях заговорные тексты встречаются вперемешку с молитвами, апокрифическими «снами» и охранительными списками. Противоречия тут меньше, чем кажется: составитель не различал жанры так, как различаем мы, и всё, что «от беды», ложилось в одну тетрадь.
Рабочий текст, выстроенный по канону северных записей:
Встану я, раб Божий, благословясь, положу семипоклонный начал, перекрещусь двумя персты, обуюсь, опояшусь, выйду из дому дверьми, со двора воротами.
Пойду не к попу и не к бабке, а в свою горницу, к своей божнице, к своему кресту осьмиконечному, без титла, дедовского письма.
Возьму я лестовку в правую руку и стану считать по ней, как отцы считали, покуда счёт не выйдет.
Отступи от раба Божия (имя) всё чужое: наносное с ветру, подложенное под порог, поданное в чужой чаше, взятое с мирской руки.
Что я съел не своё — то из меня выйди; чем я замирщился — того на мне не оставайся; чем меня записали — тем меня не держи.
Стану я не в счёт, не в ревизию, не в грамоту, не в число: имени моего у них нет, а есть у Бога.
Стена мне вера отеческая, кровля мне молитва, ограда мне пост, а замок — своя чаша и своя ложка.
Слово моё по книге, а книга старого письма, а письмо не переменяется.
Чем платят и как читают результат
Признаком принятой работы здесь считают не телесное облегчение в первую очередь, а возврат к правилу: человек снова встаёт на начал, держит пост, ест из своего. Пока это не восстановилось, работу не считают доделанной, даже если больной поправился.
Что читают как срыв:
- Не может стоять на молитве, гонит от книги, засыпает на начале, брань во время чтения — это по местному счёту главный признак одержания, и ответ на него один: увеличить правило и держать чтение посменно, чтобы не прерывалось.
- Возврат к мирской еде и посуде сразу после облегчения — считают причиной скорого рецидива.
- Тайный поход к шептухе — при вскрытии влечёт епитимью и, что важнее по существу, разрушает единственный работающий механизм: замкнутость.
Цена называется без обиняков и она социальная. Отлучение от общей чаши в беспоповской деревне означает, что с человеком не едят, не молятся и, по сути, не имеют дела до исправы. Для того, кто живёт внутри такой общины, это тяжелее любой порчи. И ровно поэтому система держится: она сильна не заговором, а тем, что цена выхода из неё выше цены соблюдения. Как этот механизм работал на востоке, где к нему добавилась тайга и отсутствие всякого начальства, разобрано в статье о старообрядцах Сибири.