На нижней Индигирке и на Колыме несколько веков жили русские общины, отрезанные от остальной России настолько, что до них не доходили ни новые песни, ни новая утварь, ни толком священник. Они сохранили язык и репертуар шестнадцатого-семнадцатого веков и при этом полностью перешли на якутское и юкагирское хозяйство. Это редкий случай, когда видно, что в традиции держится языком, а что — бытом, и как эти два слоя расходятся.
Кто это
Речь о нескольких разных группах, и мешать их нельзя.
Русскоустьинцы — жители Русского Устья и окрестных станков в низовьях Индигирки. Самая изолированная группа, промысловая: песец, рыба, гусь.
Походчане — Походск и соседние поселения в низовьях Колымы, хозяйство сходное.
Ленские пашенные и ямщики — русские по среднему течению Лены, по Амге и Олёкме, потомки пашенных крестьян и ямщиков государевой гоньбы. Эти жили теснее с якутами, обрусения и объякучивания тут больше, изоляции меньше.
Отдельно — служилое и торговое население Якутска и уездных мест, которое к старожильческой деревне отношения почти не имеет.
Что сохранила изоляция
Разрыв с метрополией сработал как консервант, но сохранил не всё, а определённые пласты.
Язык. Говор с архаичными чертами, лексикой, вышедшей из употребления в европейской России, и своей фонетикой. Слова для промысла при этом наполовину заимствованные.
Сказка и песня. Здесь записывались очень старые редакции сказок и былинные сюжеты в прозаическом изложении, когда на материке их уже не пели. Есть и местные жанры — так, в Русском Устье бытовала андыльщина, свои песни-припевки под пляску, известные только этой округе.
Календарь без церкви. Праздники держались твёрдо, а священник бывал раз в год, а то и реже. Отсюда главное: крестил, венчал и отпевал мирянин — грамотный старик, начётчик. Это не старообрядческая особенность, а прямое следствие расстояния, и по всему северу Сибири так было в порядке вещей.
Промысловые запреты. Полный набор: не хвалить добычу, не называть зверя прямо, не считать заранее, не показывать чужому свои пасти и ловушки, оставлять на становье дрова и огонь.
Что не сохранилось: развитая низовая демонология. Русалок, полудниц, овинников, кикимор в этих общинах нет — овин и гумно здесь не строят, полей нет, а женские водяные духи с Севера сюда не доехали. Домовой известен, леший — в ослабленном виде, потому что леса в тундровой части нет. Пейзаж вычеркнул половину персонажей.
Что взято у соседей
На месте вычеркнутого стоят якутские и юкагирские представления, усвоенные вместе с хозяйством.
Иччи — духи-хозяева мест, огня, воды, дороги, отдельных урочищ. Русские старожилы с ними считались и вели себя по местным правилам.
Абаасы — злые духи якутской традиции, причиняющие болезнь и безумие. Русские это слово знали и употребляли; для сильного и непонятного зла своего слова у них по сути не осталось, кроме общего «нечистый».
Кормление огня — самое устойчивое из усвоенного. Перед едой в очаг бросают кусок мяса, рыбы, хлеба, капают масло или жир. Огонь при этом не бранят, в него не плюют, не бросают мусор, не тычут острым, не заливают водой без нужды. Русские старожилы делали это как своё, объясняя коротко: «хозяин ест первым». Тот же обычай русские усвоили в Забайкалье, о чём отдельная статья.
Ойун — якутский шаман. К нему обращались с болезнью, с пропажей, с поиском утонувшего. Граница проводилась та же, что по всей Сибири: лечиться у чужого мастера можно, участвовать в его вере нельзя.
Как это выглядит в деле
Порядок при промысловом выходе на песца и на гуся у старожилов складывался так:
- Не объявлять срока и места. На вопрос, куда и надолго ли, отвечают уклончиво. Считалось, что сказанное вслух зверь слышит.
- Покормить огонь дома перед выходом и на первом становье.
- Не брать с собой лишнего — ни новой вещи напоказ, ни чужой вещи без спроса.
- На месте поставить пасти молча, первую поставленную не проверять первой.
- Первую добычу не хвалить и не считать вслух. Считают дома и не при чужих.
- Оставить долю месту: голову, часть внутренностей, кусок в огонь.
- Уходя со становья, оставить дрова, растопку и порядок — прямое требование, за нарушение которого, по местному счёту, платят следующим неудачным годом.
Текст под эту задачу:
Встану я, раб Божий, благословясь, выйду из избы дверьми, с крыльца на снег, стану лицом к рассвету, спиной к морю.
Кормлю тебя первым, батюшка огонь, хозяин дома: вот тебе кусок жирный, вот тебе капля белая, ешь досыта, а мне дай тепла до весны.
Хозяин реки подо льдом, хозяин тундры под снегом, хозяин дороги в темноте — иду я по вашему, не по своему, и вас не гневлю.
Не кричу, не хвалюсь, не считаю, чего не поймал, не зову зверя прямым именем.
Дайте мне зверя на пасть, рыбы на прорубь, птицы на перелёт, а меня доведите домой целым.
Что у меня взято чужой рукой — удача моя, сон мой, память моя — то верните на мой след.
Долю вашу кладу тут, а свою беру и молчу.
Слово моё под лёд, а лёд до тепла, а тепла ещё нет.
Чего мы про эту зону не знаем
Здесь надо остановиться и сказать прямо, потому что соблазн дописать велик.
Собственно заговорная традиция этих общин записана плохо. Основной корпус, собранный на Индигирке и Колыме, — это сказки, песни, говор, обиход, промысловая терминология. Заговоры фиксировались попутно, отрывочно, и связного репертуара по русскоустьинцам и походчанам нет.
Причин несколько, и они внятные:
- Изоляция работала и против собирателя. Экспедиций было мало, они приходили поздно и с другими задачами — прежде всего за архаикой языка и за сказкой.
- Отсутствие деревенского колдуна как фигуры. Община маленькая, все на виду, приписать соседу порчу — значит разрушить единственную кооперацию, на которой держится промысел. Поэтому социальный механизм обвинения в колдовстве, дающий на материке основную массу записей, здесь почти не работал.
- Функции знающего разошлись. Лечение ушло к якутским мастерам, церковная часть — к мирянину-начётчику, промысловая — к общему обиходу, который соблюдают все и который поэтому не выглядит как «магия» и не записывается отдельно.
Из этого следует практический вывод: любая подробная «якутская русская» заговорная система, которую тебе предъявят, скорее всего сочинена. Достоверно по этим общинам известны обиход, запреты, кормление огня, промысловые правила и обращение к соседним мастерам. Этого немало, но это карта, а не подробный план.
Признаки и осечки
Признаки, по которым старожилы судили о ладе с местом, все хозяйственные и проверяемые: пасти берут ровно, погода не ломается против прогноза стариков, никто не заплутал, собаки спокойны на становье.
Что читали как отказ:
- Собаки воют или не идут в определённую сторону — туда в этот раз не ходят.
- Огонь в очаге плюётся и не берётся от растопки — не кормлен или кормлен небрежно.
- Затяжной сон-преследование, повторяющийся на становье, — повод не упорствовать, а сняться и уйти на другое место.
Общий здешний принцип отличается от материкового и стоит того, чтобы его назвать. На материке при неудаче ищут виноватого — колдуна, соседку, подклад. Здесь при неудаче меняют место и уходят. Это прямое следствие подвижного промыслового хозяйства, и оно объясняет, почему всей южной техники снятия порчи с розыском виновного тут по сути нет.