Алтай в русской низовой традиции — не место жительства, а место ухода. Сюда бежали от завода, от рекрутчины и от никонианской церкви, и здешний обиход сложился у людей, которые сознательно вышли за черту государства. Отсюда две вещи, которых нет ни в Забайкалье, ни на Оби: устойчивая вера в сокровенную страну за горами и очень быстрое, почти без сопротивления, усвоение горского обращения с землёй.
Кто здесь русский
Русский Алтай сложился из нескольких потоков, и они различались между собой резче, чем с алтайцами.
Каменщики. Беглые с горнозаводского Урала и с рудников, ушедшие в верховья Бухтармы и Уймона, за «камень». Жили десятилетиями вне закона и вне ревизии, в конце восемнадцатого века выторговали себе легализацию на особых условиях. Это самая интересная для нас группа: община, выстроенная людьми в бегах.
Поляки. Так на Алтае звали старообрядцев, вывезенных сюда из ветковских слобод на польской окраине и посаженных вокруг Змеиногорских заводов. Прозвание к национальности отношения не имеет и держалось как местный термин.
Кержаки — старообрядцы северного корня, пришедшие через Урал, и обычные крестьяне-переселенцы, заселявшие предгорья позже.
Разница видна в мелочах: у «поляков» южнорусский песенный строй и та же линия, что у забайкальских семейских, у кержаков — северный. Общая для всех черта — раннее и глубокое заимствование у алтайцев всего, что касается гор, воды и трав.
Беловодье
Ни в одной другой русской зоне поиск сокровенной земли не был практическим предприятием, на которое собирались деньги и снаряжались партии. На Алтае был.
Беловодье — страна за горами, где сохранилась истинная вера, стоят церкви со священством старого поставления, нет податей, нет антихристовой власти, а земля родит. По ходовым рассказам, попасть туда надо через верховья Бухтармы, дальше в «китайскую сторону», и путь описан как маршрут: перечень рек, перевалов, поселений, где принимают и указывают дальше.
Такие маршрутные тексты ходили по рукам в списках весь девятнадцатый век, и партии по ним действительно уходили — через Бухтарму, через Монголию, вплоть до попыток морем в конце столетия. Возвращались немногие, и это не подрывало веру: считалось, что дошедший назад не возвращается.
Для практика тут важна логика, а не география. Беловодье — это ход, а не место: способ существования общины, у которой всегда есть куда уйти, и потому она не обязана договариваться с властью. Тем же ходом объясняется алтайское скитничество, уход в верховья и поздние таёжные заимки, о которых речь в статье о старообрядцах Сибири.
Придумывать точный маршрут и «настоящие координаты» тут нечего: маршрутники противоречат друг другу, названия в них по большей части не опознаются, и это признак жанра, а не утраты.
Аржан, ленты и хозяева мест
Алтайская сторона дала русскому обиходу три вещи, вошедшие в него прочно.
Аржан — целебный источник, ключ с силой. Слово алтайское, вошло в русскую местную речь без перевода и означает не всякий родник, а именно почитаемый. Правила при нём переняты целиком:
- подходить с чистыми руками и молча;
- не мыться в самом источнике и не полоскать в нём грязное;
- не брать воду посудой, из которой ели;
- пить, а не уносить помногу;
- оставить приношение и уйти, не оглядываясь.
Ленты на перевале и у ключа. Повязывание светлой ленты (белой, голубой, жёлтой) на ветку у аржана и на перевале — алтайский обычай, который русские предгорий переняли и делали наравне с местными. Требования к ленте строгие: новая, чистая, не рваная от старой одежды, светлая. Тёмная и грязная тряпка считалась не приношением, а порчей места.
Ээзи, хозяева. Алтайское представление о том, что у каждой горы, реки, перевала и ключа есть хозяин, легло на русское представление о лешем и водяном без всякого шва. Разница только в дробности: у русских хозяин один на лес, у алтайцев — на каждую вершину поимённо. Русские предгорий переняли дробность: здешние старики называют хозяев по горам, чего в европейской России не делают.
Кам и бабка
Кам — алтайский шаман, работающий с бубном. Камлание — ночное, с обращением к духам, с путешествием и с жертвой.
Русские к камам ходили, но выборочно и с оговорками. Ходили: с пропажей скота, с поиском человека, с дурным местом, с непонятной затяжной хворью, «когда бабка отступилась». Не ходили: за душу, за удачу, за приворотом — на это шли к своей.
Кержацкая и «поляцкая» часть Алтая к камам не ходила принципиально: у старообрядцев это считалось прямым служением бесу и каралось отлучением от общей посуды. Тут проходит чёткая линия раздела внутри одного русского Алтая, и она объясняет, почему записи о русских у камов делались в переселенческих деревнях, а не в скитских.
Отдельно надо сказать о бурханизме — религиозном движении, вспыхнувшем среди алтайцев в 1904 году, с отказом от прежних камланий и от шаманских бубнов. Это событие двадцатого века, а не древность, и связывать с ним русскую низовую практику нет оснований.
Травы: чем алтайский набор отличается
Алтайская знахарка работает с сырьём, которого в европейской части нет, и названия у него местные.
- Маралий корень — от слабости, «когда мужик выработался», после долгой болезни. Название прямо связано с наблюдением за маралами.
- Золотой корень — то же назначение, силовой корень, дорогой и добываемый скрытно; места копки не показывали никому.
- Бадан — лист, чаще перезимовавший, чёрный, идёт на питьё при животе и от поноса.
- Марьин корень — при нутряных болях и при женском.
- Кровохлёбка, пион, чабрец предгорий — обычный ряд, но собираемый по горским правилам: с уплатой месту и без выдёргивания всего гнезда.
Правило сбора на Алтае жёстче общерусского: не выбирать место дочиста. Копают через одно, оставляя корень на семя, и это обосновывают не хозяйственно, а через хозяина: обобравший место платит удачей. Общая линия правил сбора разобрана отдельно; алтайское отличие — в обязательности приношения при копке дорогого корня.
Текст под эту задачу:
Встану я, раб Божий, благословясь, выйду из избы дверьми, со двора воротами, пойду в гору по холодной росе.
Иду я к ключу студёному, что бьёт из-под белого камня, и не сам я его нашёл — он мне показался.
Хозяин ключа, хозяин горы, хозяин перевала — не тревожу вас криком, иду тихо, руки мои чистые, посуда моя порожняя.
Вяжу тебе ленту светлую, новую, некрашеную кровью, кладу тебе хлеба ломоть и соли щепоть.
Дай мне воды на живую голову, на больное тело, на ломоту в костях, на нутряную боль, на бессонную ночь.
Что во мне чужое, наносное, надуманное, привезённое — то оставляю у камня, а домой не беру.
Уйду молча, назад не гляну, дороги не покажу, места не назову.
Как ключ бьёт без роздыху, так и жила во мне бьёт; как камень бел, так и я чист.
Признаки и осечки
По местному счёту работу у аржана считают принятой, если на третий день от питья идёт явное послабление — потливость ночью, обильная моча, спад ломоты. Сразу наступившее облегчение здесь ценят меньше отсроченного: быстрое считают обманчивым.
Отказ читают так:
- Погода сломалась при подходе — туча, ветер, град. Разворачиваются и не идут в тот день.
- Уронил или разбил посуду у ключа — не собирать черепки, оставить и уйти; воды в этот раз не брать.
- Стало хуже к вечеру того же дня — обычное дело при застарелой болезни, не отменяет работы; смотрят на третий день.
- Стало хуже и не отпустило неделю — по местному счёту, взято лишнее либо место не то. Тогда идут не к другому ключу, а сначала к человеку, который место укажет.
Цена алтайской практики называется без смягчения: место, у которого взяли и не заплатили, закрывается — и не для одного взявшего, а для всей деревни, которая им пользовалась. Именно этим здешние старики объясняют, почему часть известных прежде ключей «перестала помогать», и почему настоящие места копки золотого корня не показывают даже родне.