Западносибирская деревня сложена слоями, и слои эти видны без всякого копания. Старожил-чалдон, пришедший сюда в семнадцатом веке с Севера, и переселенец конца девятнадцатого, привезённый из Курской или Полтавской губернии, жили на одной улице и держали разную веру в разные вещи. Здесь не смешанная традиция, а две-три параллельные, знающие друг о друге и друг друга не одобряющие.
Чалдон и расейский
Старожилы — чалдоны, сибиряки, «коренные». Их предки — выходцы с Русского Севера, с Вятки, из Поморья, и обиход у них севернорусский: изба на подклете, окающий говор, домовой-суседко, лешего зовут хозяином, порчу ждут от колдуна-мужика.
Новосёлы — «расейские», «самоходы», «российские», хохлы, поселенцы столыпинского и более раннего наплыва. Привезли южнорусское и украинское: ведьму-соседку, отбирающую молоко, залом в жите, выливание переполоха воском, русалок на Троицкой неделе.
Практическое следствие этой слоистости важнее самой этнографии. Старожил и переселенец лечились у разных бабок и боялись разного. Чалдон, у которого пропало молоко у коровы, думал на дворового и на подклад, переселенец на той же улице — на соседку, летающую по ночам. Обе бабки работали в одной деревне, и каждая считала чужой набор приёмов пустым делом. Записи, сделанные в Сибири в конце девятнадцатого и в двадцатом веке, эту разницу передают отчётливо, и общего «сибирского обряда» из них не складывается — складываются два.
Чего сюда не доехало
Хороший способ понять зону — посмотреть, чего в ней нет.
- Русалка у старожилов практически отсутствует. Севернорусская традиция её не знала, и в Сибирь она пришла только с переселенцами, оставшись в их деревнях. У чалдонов на её месте — водяниха, утопленница, безымянный «хозяин омута».
- Полудница тоже принадлежит переселенческому пласту и старожильческой деревне чужда.
- Купальская ночь в старожильческой Сибири бледная: без больших костров, без сбора трав всей деревней. Зато крепко держится Троица с берёзкой и родительские субботы.
- Ведьма-соседка у чалдонов почти не встречается: портит мужик-колдун, и его знают по имени.
Зато сохранилось то, что в европейской России к тому времени уже истёрлось. Отсутствие крепостного права и помещика, редкий приход, до которого сорок вёрст, слабый надзор — деревня жила своим умом дольше. Севернорусская архаика, о которой речь в статье про Русский Север как ядро сохранности, доехала до Оби и там законсервировалась ещё на полвека.
Свадьба под охраной
Ярче всего сибирская сохранность видна на свадьбе. Севернорусский вежливец — колдун, нанятый охранять свадебный поезд, — в европейской части к концу девятнадцатого века почти исчез, а в Западной Сибири работал и в двадцатом.
Его дело:
- Осмотреть путь до венчания: обойти двор, проверить ворота и подворотню, где обычно кладут подклад.
- Идти впереди поезда или ехать в первой кошёвке, чаще с кнутом и с хлебом за пазухой.
- Держать поезд от порчи в дороге — главная опасность считалась не в доме, а на выезде: колдун-недоброжелатель встречает поезд, и лошади встают, не идут, бьются, а молодых «портит с ходу».
- Не пускать чужого знающего к столу или посадить его так, чтобы он был на виду и при угощении.
- Развязать всё на молодых перед венчанием: узлы, пояс, обувные завязки — и завязать обратно после.
Плата вежливцу шла отдельной строкой, вперёд и не деньгами одними. Отказ пригласить его считался прямым вызовом: обиженный знающий, по общему счёту, портил поезд первым.
Отдельная сибирская частность — свадебный вежливец и дружка сливались в одно лицо чаще, чем на Севере. То есть человек, ведущий обряд по чину, был тем же самым, кто ставит защиту. Из-за этого дружку выбирали не по родству и не по весёлости, а по репутации знающего.
Шайтанки и остяцкая сторона
Обь-Иртышский север — граница с хантами и манси, которых русские звали остяками и вогулами. Отсюда в русский сибирский обиход вошло слово шайтан: так называли и остяцкого идола, и место с идолом, и — уже расширительно — чёрта вообще. Урочища с названием «Шайтанка» на карте отмечают именно такие места.
Отношение русского старожила к ним ровно противоположно тому, чего ждёшь. Не насмешка и не борьба, а осторожность и обход. Правила простые: мимо не идти с шумом, ничего с места не брать, если идёшь в промысел — оставить своё: щепоть табаку, кусок хлеба, монету. Логика прежняя, пограничная: земля чужая, хозяин у неё чужой, платить надо по его счёту, а не по своему.
За лечением к остяцким и татарским мастерам ездили, и это не редкость. Особенно ценилось умение по костям, по ранам, по кровотечению и по скотине. При этом старожилы твёрдо отличали лечение от веры: сходить к шаману считалось делом, к нему обратиться за душу — грехом. Ровно ту же границу проводили казаки в Забайкалье, о чём отдельная статья.
Каторжный пласт
Того, что даёт Сибири её третий слой, в европейской деревне нет вовсе. Ссыльные, каторжные, поселенцы, бродяги — среда, через которую расходились воровские наговоры: на отвод глаз, на замок, на собаку, на побег, на то, чтобы «сон нашёл» на караульного. Через ту же среду по деревням шли рукописные тетради и «чёрные книги», продаваемые за деньги и переписываемые.
Отсюда сибирская особенность в отношении к письменному заговору. На Севере знание передавалось устно и с оговорками. В Сибири тетрадь была товаром, её покупали, и купивший считал себя знающим по факту покупки. Старожильческие бабки к таким относились с презрением, и небезосновательно: приобретённое без передачи, по местному счёту, не держится и оборачивается на купившего.
Текст под эту задачу:
Встану я, раб Божий, благословясь, выйду из избы дверьми, со двора воротами, стану на дорогу, где поезд пойдёт.
Дорога передо мной торная, снег белый, полозья звонкие, кони добрые, поезжане мои за мной.
Кто на той дороге встанет, ждать нас будет, слово держать будет, глаз наводить будет, — тому глаза застить, ноги вязать, язык заперть.
Отведи, Господи, от моего поезда встречу худую, взгляд косой, узел завязанный, шерсть подложенную, кость подкинутую.
Молодому князю и княгине — по земле идти, а не спотыкаться, в церковь войти, а не оступиться, домой воротиться, а порчи не привезти.
Иду я впереди с кнутом да с хлебом: кнутом отобью, хлебом откуплю.
Замок мой во рту, ключ мой в реке, река подо льдом, а лёд до весны.
Что считать откликом
Признаки, по которым старожилы судили, что защита стала:
- Лошади идут ровно. Главный признак. Поезд, вставший на выезде, или конь, севший на задние ноги, читались как прямая работа против.
- Никто не «зевнул» на переезде через воду и на перекрёстке — эти два места считались опасными.
- Молодые спокойно спят первую ночь. Бессонница, дрожь и рвота у молодой в первую ночь толковались как порча на свадьбе.
Если пошло не так, разбирали в такой очерёдности: сначала ищут подклад (в постели, под порогом, в подворотне, в конской упряжи), потом смотрят, кого не позвали и кто обиделся, и только потом идут к знающему за снятием. Порядок именно такой: сибирская практика требует сначала убрать вещь, а уж потом читать. Заговор, прочитанный над непрочищенным домом, считался потраченным зря — то же правило действует при работе с подкладами вообще.