Вятка

Вятка стоит в северном ряду по происхождению населения и по языку обряда, но живёт в другом окружении: русские деревни здесь чересполосно перемешаны с удмуртскими, марийскими, татарскими и коми-пермяцкими. Отсюда определяющая черта зоны — вся сильная порча приписана соседу-иноверцу, а собственная практика выстроена как защита от неё.

Почему Вятка идёт по северному счёту

Вятская земля заселялась с новгородской и устюжской стороны, и низовой обряд здесь северный по составу: тот же зачин с выходом из дома, те же уроки и призоры, тот же банник, тот же счёт по печи и порогу. Северо-запад губернии — Слободской, Орлов, Котельнич — прямо смыкается с вологодским северо-востоком, и граница между ними условная.

Различие начинается южнее и восточнее. Уржум, Малмыж, Яранск, Глазов, Сарапул — это уже пёстрая полоса, где русское село стоит рядом с удмуртским и марийским, а торг общий. Одна губерния держит два разных состояния традиции, и вятскую запись всегда надо привязывать к уезду.

Соседи и страх перед ними

Устойчивое вятское убеждение: свои знатки лечат, чужие портят. Самая опасная порча в русских рассказах приходит от вотяков — удмуртов, следом идут черемисы — марийцы, дальше татары.

Как это выглядит на практике:

• От иноверца не берут еды и питья, не принимают подарка, не занимают соли и хлеба. Особенно опасным считался гостинец для ребёнка.
• В чужую деревню на праздник ходят, но в дом заходят с оговорками: не садятся первыми, не едят первыми, не оставляют своей вещи.
• Приписанные соседям места силы — священные рощи с их хозяином, у удмуртов и марийцев именуемым керемет, — русскими считались опасными: в такую рощу не ходят, ветки оттуда не носят, скотину туда не пускают. Слово «керемет» вошло и в русский обиход этой полосы как имя злого духа и как бранное.
• Наведённое соседом лечат не своим знатком, а «сильнее» — то есть идут к его же соплеменнику. Ходить к удмуртскому или марийскому лекарю было обычной практикой при том, что того же удмурта подозревали в порче.

Насколько это соответствовало реальным чужим обрядам — вопрос отдельный: перед нами русское представление о соседе, а не описание удмуртской религии. Материал такого рода разбирают статьи о контактах с удмуртами, марийцами и татарами.

Крайнее выражение этого страха — известное вятское уголовное разбирательство конца XIX века, когда группу удмуртов из села в Малмыжском уезде обвинили в человеческом жертвоприношении. Оно тянулось несколько лет и кончилось оправданием, но ценно как документ: вера в жертву у соседей была в этой полосе не книжной фантазией, а бытовым убеждением, на котором строились крестьянские показания.

Кила

Собственная вятская специальность — кила, посаженная словом опухоль. Вятка вместе с северо-востоком Вологодчины и Прикамьем образует сплошной килный пояс; за его пределами, на Каргополье и в Поморье, слово почти не встречается.

Вятские особенности этой темы:

• Килу здесь чаще всего «садят с досады» и по бытовому поводу: не позвали, не подали, не одолжили. Мотив мелкий, ответ жёсткий.
• Кильщик — признанная деревенская роль, и его знают поимённо. Его боятся, но с ним живут рядом и зовут на свадьбы, чтобы не обиделся.
• Кила ходит по телу и может быть «переведена»: снятая с одного, она садится на другого, если ей не указано место высылки.
• Считалось, что килу можно вернуть тому, кто послал, — и вятские рассказы охотно описывают, как посаженная кила вылезала у самого кильщика.

Порядок снятия по записям этой полосы:

1. Работать на убывающей луне, до восхода солнца, три зари подряд, без пропуска.
2. Больного посадить лицом к печи или к двери, смотря по тому, откуда пришло: с ветру — к двери, из дома — к печи.
3. Килу обвести против солнца безымянным пальцем, потом ножом обухом, потом ключом — трижды каждым.
4. Наговорить на воду и соль, обмыть опухоль от середины к краю и дальше от тела прочь.
5. Скатать хлебный мякиш, прокатить по больному месту и завернуть отдельно.
6. Всё вынесенное — воду, соль, мякиш, нитку обмера — унести до света на сухое место: на пень, на мёртвое дерево, в текучую воду вниз по течению. Домой возвращаться другой дорогой и молча.
7. После третьей зари сжечь в печи нитку и не мести пол до полудня.

Текст под эту задачу:

Встану я, раб, благословясь, пойду перекрестясь, из избы дверьми, из двора воротами, за околицу, в чистое поле, на пустое место. Нет на том месте ни жита, ни травы, ни птицы, ни зверя, ни живого следа, стоит только сухое дерево без вершины и без корня. Кила ты, кила, чужой посад, злая присада, с гостинца пришедшая, с хлеба поданная, с досады сказанная, с чужого языка сорванная. Не расти тебе на белом теле, не сидеть тебе на живой кости, не пить тебе горячей крови, не давить тебе ретивого сердца. Выйди с шеи, выйди с плеча, выйди из-под мышки, выйди из паха, из становой жилы, из всех семидесяти семи суставов. Ступай на сухое дерево, на пустое место, где нет ни жита, ни травы. Кто тебя послал — к тому и ступай, кто тебя посадил — тому и садись. Слово моё крепко и в слове моём замок, а ключ в глубокой воде.

Старообрядческая закваска

Слободской уезд и вятский север — старая беспоповская земля, ушедшая сюда с Севера и по вятским лесам осевшая крепко. Отсюда та же черта, что на Мезени и в Поморье: заговор ходит на бумаге, тетради переписываются и наследуются, и лечебное слово называют молитвой.

Отсюда же вятская двойственность: в старообрядческой деревне лечат чином и правилом — постом, водой, поклонами, — а к кильщику ходят тайком и через посредника. Обе линии сосуществуют, и в записях они часто идут из одного и того же дома.

Свистунья

Местная городская обрядность, которой нет больше нигде: вятская Свистопляска, позднее Свистунья. Праздник справляли весной, в поминальные дни, в память об убитых в старом побоище у оврага на окраине города. Порядок был такой: сперва поминовение убитых, потом ярмарка и гулянье, на котором свистели в глиняные свистульки и катали с горы расписные шары.

Что тут существенно:

• Свист как ритуал. В обычном быту свистеть в доме и в дороге запрещено по всей русской традиции; здесь он вынесен в один разрешённый день и работает как отгон и как поминальный шум.
• Глиняная расписная игрушка, из которой позже выросла дымковская, была изначально праздничной свистулькой, то есть предметом обрядового обихода.
• Связка «поминовение убитых плюс шумное веселье» редка и характерна: овраг и место побоища долго считались нечистыми, и праздник был не памятью, а регулярным успокоением места.

Икота на вятском краю

Северная граница губернии — Слободской и Глазовский края — краем задевает икотный пояс, идущий сюда с Вологодчины и из Прикамья. Чем дальше на север и восток, тем чаще порча описывается как жилец с именем, говорящий из человека; в центральной и южной Вятке порча остаётся телесной и безымянной — кила, урок, призор.

Термин для того же существа у соседей-коми звучит иначе, и переносить его на русскую вятскую запись не следует. Где именно проходят границы этого пояса, разобрано в отдельной статье о региональной карте икоты.

Отклик, срыв и цена

Отклик по киле: после первой зари озноб и слабость, к третьей опухоль размягчается, краснеет, спадает или прорывается. Ночью после работы часто снится дорога или вода — знак хороший.

Срыв: кила твердеет, растёт, уходит и появляется в другом месте либо у другого человека в доме. Причина в вятском счёте всегда одна — не указано место высылки или сбит счёт зорь.

Цена в этой зоне называется без смягчений. Кила не уничтожается, а переводится, и обратная посылка на кильщика читается как объявление войны: она возвращается вдвое, и вятские рассказы описывают такие счёты между дворами на два-три поколения. Кто отправляет килу назад, тот заранее ставит защиту на дом, скот и детей, а не только на себя.