Кладбище во вторник после Пасхи выглядит неприлично. Люди с сумками, скатерти на оградках, дети между могил, крашеные яйца на плитах, кто-то смеётся, кто-то уже разливает. Церковь этого не одобряет и говорит об этом прямо каждый год. Городской человек с хорошим вкусом кривится: пикник на костях. И тем не менее весь славянский мир полтора тысячелетия делает одно и то же — приходит к своим мёртвым весной, с едой, и радуется.
Название говорит само за себя: Радоница, радуница, радовница. Не «скорбница». Русская пословица описывает день с грубой точностью: на Радуницу утром пашут, днём плачут, а вечером скачут. Три состояния в одни сутки, и порядок в них не случайный — работа, плач, веселье. Никакого противоречия традиция здесь не видит.
Меня в этом дне интересует не спор о приличиях, а конструкция. Радоница устроена наоборот по отношению к Дедам, о которых будет отдельный разговор: там мёртвых зовут в дом и сажают за стол, здесь живые сами идут на их территорию. Это два разных инженерных решения одной задачи, и понимать разницу практику важнее, чем помнить дату.
Что это за день
Дата фиксирована жёстко: вторник Фоминой недели — второй недели после Пасхи. То есть девятый день от Пасхи, первый день после отдания пасхальной недели, когда церковный устав снова разрешает поминовение усопших. Кое-где на юге и западе ходили на кладбище уже в воскресенье или понедельник, но канонический русский срок — вторник.
Этнографическая картина по восточнославянскому ареалу (Зеленин, материалы «Славянских древностей» под редакцией Н. И. Толстого, полесские записи) устойчива до мелочей. На могилу приносят еду: крашеные яйца, блины, кутью, пироги, иногда мёд, иногда вино. Яйцо катают по холмику или крошат на могилу — почти повсеместно; часть еды оставляют на плите или закапывают в холмик, часть раздают нищим и детям. Могилу перед этим прибирают, поправляют крест, красят ограду.
И — центральное действие, ради которого всё затевается. С мёртвыми христосуются. Приходят и говорят вслух, в землю: «Христос воскрес!» — и отвечают за них: «Воистину воскрес». Зазывают: «Радуйтесь, наши родители, к вам Пасха пришла». Мёртвым приносят весть. Не молитву о них, не слёзы по ним — новость. Это меняет всю логику дня: живые приходят не жаловаться, а сообщить, что смерть побеждена, и это касается тех, кто в земле, куда больше, чем тех, кто над землёй.
Дальше — плач. Голошение на могиле было обязательной частью, и его вели по правилам: причитали, обращаясь по имени, перечисляя родство, рассказывая новости года — кто родился, кто женился, как урожай. А потом — застолье, и к вечеру действительно скачут. Порядок «плач, потом веселье» тут не распущенность, а протокол: сначала отдать долг горю, потом закрыть его.
Церковь с застольями на могилах боролась всегда и продолжает: еду просят отдавать нуждающимся, а не крошить на землю, и особенно — не лить водку на холмик. Народ полторы тысячи лет вежливо кивает и делает по-своему. Такая устойчивость обычая против прямого давления института — всегда признак того, что обычай выполняет функцию, которую нечем заменить.
Второй слой: живые идут к мёртвым
У Радоницы есть точный египетский двойник, и это не натяжка ради красоты — совпадает конструкция целиком.
Прекрасный праздник Долины, Хеб нефер эн инет. Фивы, расцвет — при Хатшепсут и всей XVIII династии, но корни уходят в Среднее царство. Раз в год, в новолуние второго месяца сезона шему, статуя Амона покидала Карнак и в процессии переправлялась через Нил — с восточного берега, берега живых, на западный, берег мёртвых, — и шла к заупокойным храмам, к Дейр-эль-Бахри. А вместе с богом на западный берег шёл весь город. Семьи поднимались к гробницам своих умерших, приносили еду, вино, гирлянды, венки из персеи и лотоса, ели и пили прямо в гробничных дворах и часовнях, играли на арфах и систрах, оставались там ночевать. Гробничные росписи Нового царства сохранили эти сцены со всей откровенностью: пирующие в венках, женщины с систрами, слуги с кувшинами, и рядом — конусы благовоний, гости, которым явно уже хорошо.
Пикник на костях, если смотреть глазами приличного человека. Ежегодное подтверждение договора, если смотреть глазами египтянина.
Механика тут вот в чём. У мёртвого остаётся Ка — двойник, витальная матрица. Ка не мыслит и не тоскует; Ка потребляет. Пока Ба уходит в Дуат и преображается в Ах, Ка держится на связи с миром живых и питается тем, что ему подают: едой, водой, произнесением жертвенной формулы. Отсюда вся индустрия египетского заупокойного культа — ложные двери в гробницах, через которые Ка выходит к столу приношений; формула хетеп-ди-несу, «дар, который даёт царь», выбитая тысячами на стелах; фигуры жрецов Ка, нанятых по контракту кормить умершего вечно. Египтянин знал: некормленый Ка не исчезает — он голодает, а голодный Ка начинает искать питание сам, и вот это уже проблема живых.
Славянское крошение яйца на могилу и египетский стол приношений перед ложной дверью — одно и то же действие. Разница только в бюджете.
Теперь о ключевом: почему живые идут к мёртвым, а не наоборот. Потому что это способ покормить, не открывая дом. Ты приходишь на территорию, обозначенную границей — кладбище, некрополь, западный берег, — совершаешь кормление там, где положено, и уходишь обратно. Мёртвый принят как хозяин своего места; ты — гость. Это самая безопасная из всех форм контакта с мёртвыми, какие придумало человечество. Дом при этом остаётся закрытым.
И, наконец, радость. Она не украшение — она диагностический и рабочий инструмент одновременно. Радость на могиле означает: «ты не Мут, ты не застрявший, ты предок, у тебя всё в порядке, ты Ах». В египетской системе Ах — светлое преображённое состояние, и обращаться к нему следует не с ужасом, а с почтением и лёгкостью. Славянин, орущий в землю «Христос воскрес!», делает ровно это: сообщает мёртвому его статус. Ты не гниёшь в яме. Ты — там, где хорошо. Радуйся с нами.
Вот почему плач стоит в расписании раньше веселья. Сначала живые сбрасывают своё — тоску, вину, обиду, накопленные за год. Отдают их земле в голошении. И только потом переходят к тому, ради чего пришли: к подтверждению, что мёртвый жив в другом качестве. Порядок нарушать нельзя. Веселье до плача — это цинизм, и он не работает. Плач без веселья — это то самое удержание, из которого вырастает половина моих случаев.
Практика: как идти в гости
Основное правило
Ты идёшь в гости. Из этого следует всё остальное. Гость не является без приглашения посреди ночи, не устраивает скандал за столом хозяина, не жалуется хозяину на свою жизнь и не остаётся ночевать. Гость приходит в назначенный день, приносит еду, говорит хорошее, благодарит и уходит вовремя.
Что делать
Прибрать. Физическая работа на могиле — не подготовка к ритуалу, а часть ритуала. Ты приводишь в порядок носитель Рен — имени. Камень с именем и датами — это точка адресации, и содержать её в читаемом виде входит в обязанности живых буквально: имя, которое нельзя прочесть, перестаёт работать. Поправь буквы, если стёрлись. Это важнее, чем цветы.
Назвать. Вслух, по имени, полным именем и по родству: «Мария Петровна, бабушка». Обращение — короткое, без причитаний в настоящем времени. Прошедшее время для его дел, настоящее — только для статуса.
Подать. Еда кладётся на могилу, а не «съедается за него». Это принципиально, и здесь народ прав, а не критики. Кормление Ка требует, чтобы порция была отделена — вынута из круга живых и передана. Что с ней случится дальше — склюют птицы, унесут бездомные, — неважно, механизм отделения уже сработал. Часть, отданная нищим и детям, работает так же и даже лучше: подача через живого посредника — древнейшая и вполне египетская конструкция.
Рассказать новости. Странно звучит, но это рабочий элемент, и он есть и у славян, и у египтян, и в культуре писем мёртвым. Ты сообщаешь предку положение дел рода: кто родился, кто умер, что построили. Это подтверждение того, что род существует и линия жива, — единственное, что мёртвому вообще нужно знать.
Уйти до темноты. Тут традиция и практика сходятся полностью. Кладбище с наступлением темноты меняет режим, и гостю там больше делать нечего.
Чего не делать
Не лить водку и не пить на могиле до состояния. Здесь я согласен с церковью, но по своим причинам. Алкоголь снимает у живого границу — ту самую, которая делает визит визитом, а не открытой дверью. Пьяный на могиле не в гостях; пьяный на могиле вываливает своё Иб на мёртвого: плачет, кается, зовёт, обещает. Каждое такое обещание, произнесённое над могилой, — это Хека, сказанная в самом плотном месте контакта, какое ты только мог выбрать. Домой ты после этого идёшь не один.
Не звать с собой. Формула «пойдём с нами», сказанная в шутку или в нежности, на кладбище работает. Приглашение в гости идёт в другую сторону — только в Деды, только по правилам, только в дом, где знают, как проводить.
Не тащить туда острое горе. Если смерть свежая и сорок дней ещё не прошли, Радоница — не твой день. Ты не в состоянии радоваться, а день требует радости. Иди на сороковины, а на кладбище с яйцами — на следующий год.
Не превращать в отчётный визит. «Мы обязаны съездить» — худшая мотивация. Мёртвому не нужен твой долг, ему нужно кормление и имя. Механическое исполнение с раздражением подаёт на стол именно раздражение.
Не ходить к чужим. На кладбище легко расчувствоваться у соседнего холмика — заброшенного, с выцветшей фотографией молодого лица. Прибрать его руками — хорошее дело и вполне в духе Маат. Но не обращайся к нему по имени и не подавай ему еду. Кормление — это установление связи, и связь с неизвестным тебе мёртвым устанавливается без всякого понимания того, кого ты позвал и что с ним не так. Порядок можно наводить где угодно; звать по имени — только своих.
Если могилы нет
Обычная ситуация: могила в другой стране, могилы не существует, прах развеян. Радоница при этом работает, потому что адресация идёт не по координатам, а по Рен. Порядок тот же, только точка контакта другая: фотография, вещь, имя, написанное рукой на бумаге. Еда отделяется так же — выносится птицам, отдаётся нуждающимся, оставляется под деревом. Египтяне, у которых родня гибла в походах и терялась в чужих землях, решали ту же задачу тем же способом: имя на стеле в родном храме работало вместо тела в гробнице.
Напоследок
Мне нравится в Радонице честность конструкции. Она не притворяется, что смерти нет, и не притворяется, что смерть — это только горе. Она отводит горю час, а потом переводит отношения в другой регистр: у тебя есть мёртвые, они на своём месте, раз в год ты приходишь к ним с едой и хорошими новостями, а потом уходишь домой.
Три тысячи лет назад фиванец грузил в лодку вино и венки и переправлялся на западный берег, чтобы поужинать в гробнице отца. Полторы тысячи лет спустя женщина в Полесье крошила яйцо на холмик и говорила в землю: радуйтесь, наши родители. Оба знали то, что городской человек забыл первым: с мёртвыми не нужно рвать. С ними нужно правильно видеться.