Поставь рядом две вещи.
Римский надгробный рельеф, II век. Умершая, гирлянды, и в углу — бабочка. Маленькая, аккуратная, с раскрытыми крыльями. Все, кто смотрел на камень, понимали её без подписи: это душа, она вылетела, она больше не здесь.
Египетский саркофаг, тремя веками раньше. На крышке, над грудью мумии, — птица. Небольшая, с раскинутыми крыльями. И с человеческим лицом. С лицом того, кто внутри.
Обе цивилизации нарисовали душу крылатой. Независимо друг от друга, из разных корней, разными руками.
Это одно из самых знаменитых совпадений в истории религий, и его обожают приводить как доказательство, что «в глубине все традиции говорят одно и то же».
Так вот: не говорят.
Присмотрись, куда направлены крылья.
Бабочка на римском камне улетает. Вверх, прочь, к богам, в свет. Освободилась. Всё, чему она была тяжела, осталось лежать в земле.
Птица на египетском гробу опускается. Она изображена над телом, головой вниз, крыльями к мумии. Она не улетает. Она возвращается.
Одна и та же метафора. Противоположный вектор.
И вся разница между двумя способами понимать смерть — вот в этом, в развороте крыла на восемьдесят градусов.
Разберём. Это последняя статья большого цикла, и лучшего материала для неё я не нашёл: тут сходится всё, о чём мы триста статей говорили.
Слово, которое значит бабочку
Начнём с греческого, потому что там прячется подарок.
Ψυχή, психе. Мы знаем это слово: психология, психиатрия, психика. Переводим — «душа».
А в древнегреческом у него есть второе значение, совершенно словарное, безо всяких метафор: бабочка. И мотылёк. Аристотель в «Истории животных», описывая насекомых, употребляет это слово именно так — как биологический термин. Бабочка. Насекомое с чешуйчатыми крыльями.
Одно слово. Душа и бабочка.
Ни в одном другом европейском языке такого нет. У нас «душа» родственна «дыханию», «духу», «дуновению» — то же самое, кстати, и в греческом: глагол ψύχω значит «дуть», «дышать», «охлаждать». Исходно психе — это выдох. То, что выходит изо рта и больше не возвращается.
Но откуда бабочка?
Тут можно долго рассуждать про куколку, гроб и рождение из мёртвой оболочки, и рассуждают, и красиво выходит. Проблема в том, что эта красота — поздняя.
И вот здесь версия рассыпается. Сейчас будет неприятно.
Души Гомера пищат, как мыши
Если ты представляешь себе греческую душу как порхающую бабочку — забудь. Это Рим и эллинизм, а не Греция.
Открой «Одиссею», песнь двадцать четвёртую. Гермес ведёт в подземный мир души убитых женихов. Как они выглядят?
Они пищат.
Гомер сравнивает их с летучими мышами в глубине пещеры: одна срывается с грозди, и все начинают верещать и метаться. Вот так и души — с тонким писком тянутся за Гермесом.
Не бабочки. Летучие мыши в пещере.
Дальше. Патрокл является Ахиллу во сне — просит похоронить и жалуется. Ахилл тянется обнять — и руки проходят насквозь: душа уходит как дым, с тем же тонким писком.
Ещё дальше. В подземном мире Одиссей встречает мёртвых, и они не помнят. Им надо дать напиться крови, чтобы к ним вернулась речь и узнавание. А Ахилл, великий Ахилл, говорит там свою знаменитую вещь: лучше батраком у бедняка на земле, чем царём над всеми мёртвыми.
Это не «освобождение». Это ужас.
Гомеровская психе — не бабочка и не бессмертный дух. Это остаток: писклявая тень, лишённая памяти и силы, которая ушла и никогда не вернётся.
А на архаических вазах, если художник рисует душу, — это чаще всего эйдолон: крошечная фигурка человечка с крылышками. Маленький человек, а не насекомое.
Бабочка приходит потом. Она разворачивается в эллинистическом и римском искусстве, к последним векам до нашей эры и первым — нашей. Именно тогда Психею начинают рисовать девушкой с крыльями бабочки, именно тогда бабочка садится на надгробия, именно тогда куколка становится образом воскресения.
Так что честный ответ на вопрос «почему у греков душа — бабочка» звучит так: у греков душа была бабочкой примерно последние четыреста лет из тысячи с лишним. До этого она была писком в темноте.
Это важно, и вот почему. Когда сравниваешь традиции, огромное искушение — брать у каждой её самую красивую позднюю форму и обнаруживать, что все красивые формы похожи. Конечно, похожи. Их писали соседи по одной ойкумене, читавшие одни книги.
Египетская Ба-птица старше бабочки-Психеи на полторы тысячи лет. Сравнивать их как ровесников — подлог.
Птица, которая обязана вернуться
Теперь Египет, и тут всё жёстче.
Ба — не «душа». Об этом я писал отдельно и повторю кратко: человек в египетской модели — не единица, а сборка. Ка, Ба, Иб, Рен, Шуит, тело. Не «части души» — разные узлы, каждый со своей функцией, каждый может отказать отдельно.
Ба в этой сборке — узел подвижности. Способность быть не там, где тело. Ба бога — это то, чем бог присутствует в мире, оставаясь у себя. Ба человека — то, чем человек может отлучиться.
Изображается птицей с человеческой головой. Лицом конкретного покойного — с его причёской, с его чертами.
И вот главное. Книга Мёртвых, глава 89.
Название у неё скучное, как накладная: заклинание о том, чтобы Ба соединилась со своим телом в царстве мёртвых.
Виньетка к ней — одно из самых узнаваемых изображений египетского искусства. Мумия лежит на погребальном ложе. Над ней, снижаясь, с раскинутыми крыльями, — птица с человеческим лицом.
Она прилетела обратно.
Не улетела. Вернулась.
И это не разовое событие, не трогательное прощание. Это режим работы. Ба уходит днём — глава 92 просит открыть гробницу, чтобы Ба и Шуит могли выйти наружу «при свете дня». Ба бродит, летает, пьёт воду из пруда, сидит в ветвях сикоморы, где богиня подаёт ей воду и хлеб, — целая серия виньеток об этом.
А ночью Ба обязана вернуться к телу.
Каждую ночь. Всегда. Это не желательно — это условие существования.
Останови здесь и почувствуй, насколько это чужая мысль.
Вся европейская интуиция про душу — про освобождение. Тело — темница, оболочка, тяжесть, скорлупа. Смерть открывает клетку, птица вылетает, и это хорошо, это и есть спасение. Так думает Платон, так думает христианство, так думает романтик XIX века, так думает человек, пишущий «наконец обрёл покой» под фотографией в интернете.
Египтянин с этим не согласен. Категорически.
Для египтянина Ба, которая не нашла дорогу назад, — не свободная. Она потерянная. Это катастрофа. Ради того, чтобы этого не случилось, и построена вся заупокойная индустрия: бальзамирование, чтобы тело сохранило узнаваемость; портретная маска, чтобы был опознавательный знак; имя на гробе, чтобы был адрес; гробница, чтобы было место; заупокойные жертвы, чтобы был приём.
Мумия — это не консервация трупа из суеверия.
Мумия — это якорь. Точка возврата. Адрес, по которому птица должна прилететь ночью.
Отбери у Ба тело — и получится не освобождённая душа. Получится Мут: застрявший, потерявшийся, голодный, опасный. Зомби-процесс, который не отпустил хендл и не нашёл дороги домой.
Ба без адреса — не бабочка. Это авария.
Почему вообще крылья
Хорошо, но почему обе культуры, при всей разнице, взяли именно крылья? Не рыбу, не искру, не воду, не дым. Крылья.
Тут, по-моему, всё-таки есть настоящее совпадение — и оно совпадение не по красоте, а по инженерии. Крылатое существо — единственное в человеческом опыте, которое имеет все три свойства сразу.
Первое: отделяемость. Птица садится на дерево — и дерево не становится птицей. Она рядом, она была здесь, но она не часть. Именно так работает Ба: она при теле, но не в нём. Она не орган. Она гость.
Всё остальное, что человек видит вокруг, так не умеет. Камень лежит. Река течёт мимо и не возвращается. Огонь горит и гаснет. Только летающее умеет быть здесь и не быть здесь по очереди.
Второе: возвращаемость. И вот это ключ. Птицы прилетают обратно. Каждый вечер, к тому же дереву, в то же гнездо. Египтянин, живущий на Ниле, наблюдает это ежегодно в промышленном масштабе: птицы уходят и приходят, и по ним меряют время.
Смотри, что это значит. Крыло — единственный известный природе орган, приспособленный для возвращения. Ноги уносят и уносят дальше. Крылья уносят — и приносят назад, потому что птице всё равно, в какую сторону лететь.
Третье: неудержимость. Птицу нельзя схватить. Дёрнешься — она снялась. Держать её можно только клеткой, а в клетке она перестаёт быть тем, чем была.
Соедини три свойства — и получишь точное описание того, чем душа отличается от тела. Она при тебе, но не ты. Она может уйти. Её нельзя заставить.
Обе культуры вышли на крылья, потому что крылья — лучшая доступная модель. Это не мистическое единство традиций. Это две группы наблюдательных людей, глядевших на одних и тех же птиц и пришедших к одному техническому решению.
А дальше — разошлись. Потому что грек смотрел на улетающих, а египтянин — на прилетающих.
Апулей: один автор, две книги в одной
Теперь мой любимый поворот, и он редко попадается на глаза.
Историю Амура и Психеи — ту самую, где смертная девушка такой красоты, что ей начинают поклоняться вместо Венеры, и оскорблённая богиня насылает на неё сына, и он в неё влюбляется, и она нарушает запрет, зажигает светильник, роняет каплю масла ему на плечо, и он улетает, и она проходит невыполнимые испытания, спускается в подземный мир, и в итоге её делают бессмертной и выдают замуж, — эту историю мы знаем из одной книги.
Из «Метаморфоз» Апулея, известных как «Золотой осёл», II век нашей эры.
Это не древний греческий миф. Это вставная новелла в римском романе, рассказанная старухой-разбойницей, чтобы утешить похищенную девушку. У неё нет ни храма, ни культа, ни архаических источников. Это литература.
А теперь возьми ту же книгу и открой одиннадцатую, последнюю главу.
В ней главный герой, Луций, превращённый в осла и претерпевший все мыслимые унижения, выходит ночью к морю и молится. И является Исида. Она возвращает ему человеческий облик — и он становится её посвящённым.
Апулей описывает инициацию. Осторожно, с оговорками, что рассказывать нельзя, — но описывает. Говорит, что подошёл к пределу смерти, ступил на порог владычицы подземного мира и вернулся, пронесённый через все стихии; что видел солнце в полночь; что предстал богам верхним и нижним вплотную и поклонился им.
Один автор. Одна книга.
Психея с крыльями бабочки, взлетающая к бессмертию, — и египетская Исида, ведущая через смерть обратно.
Апулей, судя по всему, не видел тут никакого конфликта. Он был человеком своего времени: римлянин из Северной Африки, ритор, платоник, собиратель всего, что казалось действующим. Его, кстати, судили по обвинению в магии — он защищался сам, речь сохранилась.
Но вчитайся в разницу между двумя частями его же книги.
Психея уходит вверх. Ей дают чашу, она пьёт, становится бессмертной, свадьба на Олимпе, конец. Она больше не человек и уже не вернётся. История закончена.
Луций возвращается вниз. Он идёт к пределу смерти — и приходит назад. Утром выходит из святилища, встаёт перед людьми, живёт дальше. Ему потом ещё придётся зарабатывать на следующее посвящение, потому что они дорогие, — и Апулей об этом честно пишет, что делает всю сцену только достовернее.
Психея — история о побеге из человеческого состояния.
Исида — история о возвращении в него, с новым знанием.
Один и тот же человек записал обе. И, по-моему, сам не заметил, что записал два несовместимых чертежа.
Спор человека со своим Ба
Есть египетский текст, который для этой темы решает всё. Папирус Берлин 3024, Среднее царство. Условно называется «Спор человека со своим Ба».
Сюжет — невероятный для древности.
Человек хочет умереть. Ему невыносимо: мир прогнил, друзья предают, справедливости нет, братья — воры, и лица у всех отвернулись. Он говорит о смерти с нежностью, как о выздоровлении, как о запахе лотоса, как о доме, который увидишь после долгих лет плена.
И он спорит об этом со своей собственной Ба.
Ба ему отвечает. Возражает. Не соглашается. Она — самостоятельный собеседник, у неё своя позиция, и она с ним пререкается.
А потом угрожает. Смысл угрозы такой: если ты сделаешь по-своему — я уйду. И тогда ни погребения тебе, ни продолжения; ты останешься совсем один, а я не смогу быть с тобой.
Останови и подумай, что это за конструкция.
Твоя душа может с тобой не согласиться.
Твоя душа может тебя бросить.
Это невозможно в европейской модели. Там душа — это ты, твоя суть, она никуда не денется, она тебя и составляет. Она не может уйти, потому что тогда некому уходить.
У египтянина Ба — отдельная сторона в переговорах. Партнёр. С ним договариваются. Он может хлопнуть дверью.
И вот почему это важно для нашей темы: если Ба может уйти — значит, её возвращение не автоматическое. Оно достигается.
Глава 89 существует именно потому, что возврат не гарантирован. Никто не пишет заклинаний против того, что и так случится само.
Вся египетская конструкция вечности держится на одной несентиментальной мысли: связь надо удерживать, и она рвётся, если не удерживать.
Второй слой: зачем нужна обратная дорога
Теперь развернём через нашу систему — и станет видно, зачем эта разница вообще нужна практику.
Маат — строй, порядок, то, благодаря чему мир держит форму. Исфет — расползание, потеря связей, распад.
Смотри, что такое душа, которая улетела и не вернулась, на языке этой системы.
Это разорванная связь. Узел, отвалившийся от сборки. Компонент, потерявший адрес.
С точки зрения грека, а потом и христианина, это освобождение: тяжёлое осталось внизу, лёгкое ушло вверх, хорошо.
С точки зрения египтянина, это Исфет — в чистом виде. Не потому, что тело свято, и не потому, что материя хороша. А потому, что распалась сборка. Была система — стали обломки. Прекрасный обломок — всё равно обломок.
Отсюда весь Египет, весь целиком.
Мумия — удержание тела в узнаваемости. Имя на гробе — удержание Рен. Заупокойные жертвы — удержание Ка. Глава 89 — удержание Ба. Отверзание уст — восстановление каналов. Ушебти — удержание рабочих обязательств.
Тысячи лет, миллионы человеко-часов, галлоны смолы, тонны льна, километры коридоров в скале — всё ради одной операции: не дать связям порваться.
Египетская вечность — это не побег. Это техобслуживание.
И вот теперь — зачем это тебе.
Потому что модель «улететь» — самая обаятельная ловушка эзотерики, и она стоит поперёк всего, чем мы тут занимаемся.
Она звучит везде и всегда. Выйти из тела. Подняться над. Оставить плотное. Не привязываться. Отпустить земное. Достичь состояния, в котором всё здешнее больше не имеет значения.
Заметь, что это на самом деле описывает.
Это описывает уход. Красиво названный.
Люди, идущие по этой дороге, обычно получают одно и то же: практика великолепна, а жизнь разваливается. Отношения — «слишком плотные». Работа — «суета». Тело — «оболочка». Родные — «не понимают уровня». Крылья растут прекрасно. Обратной дороги нет, потому что никто не позаботился оставить адрес.
А потом крылья отказывают — они у всех отказывают рано или поздно, — и человек обнаруживает, что возвращаться некуда. Тело запущено. Связи оборваны. Дом не прибран. Он не улетел. Он потерялся.
Это Ба без мумии. Это Мут при жизни.
Египтянин смотрел на это иначе, и я целиком на его стороне.
Летай сколько хочешь. Днём — выходи. Глава 92 прямо просит открыть гробницу, чтобы Ба вышла «при свете дня»; никто не запрещает. Иди, смотри, пей воду из пруда, сиди в ветвях сикоморы.
Но к ночи вернись.
Каждую ночь. К телу. К имени. К дому. К тем, кто знает твоё лицо.
Потому что крылья — это не орган побега.
Крылья — это орган возвращения.
Практика: как не потерять адрес
Что практик с этим делает — конкретно.
Держи якорь в порядке
Ба возвращается на узнаваемое. Мумия делалась не «красивой», а опознаваемой: лицо, имя, место.
Твой якорь — это тело и быт. Не метафорически.
- Тело. Сон, еда, движение, врач раз в год. Практик, у которого «тело — оболочка», — это практик, у которого через десять лет мумия не годится для посадки.
- Имя. Твоё настоящее имя, которым тебя зовут живые люди. Не только магическое.
- Место. Дом, в котором есть порядок. Не идеальный — обжитой. Место, куда возвращаются, а не место, где спят между практиками.
- Люди, знающие твоё лицо. Не последователи, не собеседники по теме. Люди, которые помнят тебя до всего этого и позовут по имени.
Это не «заземление» из популярных книжек. Это инфраструктура посадки. Без неё полёт становится односторонним, а односторонний полёт называется по-другому.
Летай по расписанию
Ба выходит днём и возвращается ночью. Такт.
Практически: у любой работы, которая уводит, должно быть обозначенное окончание. Не «пока идёт». Не «сколько получится». Конец, объявленный заранее.
- Начало — обозначено. Конец — обозначен.
- После — возврат: еда, вода, разговор с живым человеком о постороннем, физическое дело руками.
- Если возврата не произошло за час — это сбой, и его надо признать сбоем, а не «глубиной опыта».
Правило простое и злое: если ты не можешь вернуться по своей воле — ты не летал. Тебя унесло.
Проверяй, куда направлены крылья
Раз в сезон — честный смотр. Вопросы неприятные, поэтому и работают:
- Стало ли в моей жизни больше связей за этот год или меньше? Не «правильных» — вообще любых. Ба, у которой всё меньше мест, куда возвращаться, — на плохой траектории.
- Что я называю «плотным» и «суетой»? Составь список. Посмотри, не совпадает ли он со списком того, что тебя когда-то держало.
- Кто позовёт меня по имени, если я перестану отвечать неделю? Если ответ «никто» — крылья уже развёрнуты не в ту сторону, и практика тут ни при чём.
- Мой Ба со мной согласен? Помнишь Берлин 3024. Твоя подвижная часть имеет право возражать. Если внутри давно нет спора — скорее всего, ты не победил в нём. Скорее всего, второй стороны уже нет в комнате.
Чего не делать
Не путай отделяемость с ненужностью. Ба отделяема от тела — и обязана к нему возвращаться. Одно не отменяет другого. «Я не есть моё тело» и «моё тело неважно» — два разных утверждения, и второе не следует из первого. Египтянин подписался бы под первым и расхохотался бы над вторым.
Не строй практику на уходе. Любая система, которая измеряет прогресс тем, насколько далеко ты улетел, — не даёт способа вернуться, потому что возврат в ней считается регрессом. Спроси у неё прямо: как выглядит успешное возвращение? Если внятного ответа нет — это дорога в один конец, чем бы она себя ни называла.
Не романтизируй «наконец обрёл покой». Красивая фраза. За ней — та самая бабочка, которая улетела, и никто не спросил куда. Египтянин на эти слова не улыбался бы умилённо. Он бы спросил: тело в порядке? имя написано? место готово? кто-то ждёт?
Хорошие вопросы. Задавай их живым, а не только мёртвым.
Птица над телом
Триста статей назад мы начали разбирать эту систему по узлам — Нетеру, тексты, гробницы, амулеты, мёртвых, стражей, ошибки, протоколы. И вот на последней странице всё сходится в одну виньетку, нарисованную неизвестным писцом три тысячи лет назад на полоске папируса шириной в ладонь.
Лежит тело. Над телом — птица с человеческим лицом, снижающаяся, с раскинутыми крыльями.
Рядом — заклинание с деловым названием: о том, чтобы Ба соединилась со своим телом.
Это, если разобраться, и есть весь Египет. Не пирамиды, не золото, не проклятия из кино. Вот эта картинка.
Греки подарили миру бабочку — и мир взял её с восторгом, потому что она обещает лёгкость. Улететь. Освободиться. Оставить внизу всё, что мешало, и наконец стать невесомым.
Египтяне подарили миру птицу, которая обязана вернуться, — и мир этого подарка почти не заметил, потому что он тяжёлый. Он не обещает освобождения. Он обещает работу: держать тело, держать имя, держать место, держать связи, каждую ночь возвращаться туда, откуда днём так хотелось улететь.
Но вот что я думаю после всех этих лет и всех этих текстов.
Бабочка красивее. Птица честнее.
Потому что улететь — не достижение. Улететь может всё что угодно: дым, пепел, пух, лист. Улететь — это то, что происходит с вещами, которые перестали держаться.
А вернуться — умеет только живое. Только то, у кого есть куда.
Египтянин четыре тысячи лет строил не машину для побега. Он строил дорогу домой: чтобы, куда бы тебя ни занесло — в Дуат, в Землю Сокара, в темноту, где не видно даже солнца, — оставался адрес, по которому можно прилететь.
Так что если из всей этой громадной, сложной, местами страшной системы надо вынести одну фразу — пусть будет эта.
Крылья нужны не чтобы улететь.
Крылья нужны, чтобы вернуться.
Лети куда хочешь. К ночи — домой.