Ночь. Западный берег Нила напротив Фив. Голая известняковая гора, изрытая гробницами, — сотни чёрных прямоугольных входов в склоне, как окна в неосвещённом доме.
Только сегодня они освещены. В каждом дворике перед входом горит лампа. Их видно с реки — россыпь огней по всему склону, снизу доверху, там, где обычно нет ничего, кроме темноты и шакалов.
У ламп сидят люди. Целыми семьями: старики, взрослые, дети, которые давно должны спать. Они привезли с собой еду и здоровенные кувшины. Они едят. Они пьют — и пьют всерьёз, до состояния, которое трезвым языком описывать неловко. Они поют. Кто-то играет на арфе. Женщины трясут систрами. Где-то смеются.
Они сидят у входа в могилу собственной матери. Или деда. Или прадеда, которого никогда не видели.
И им хорошо.
Это Прекрасный праздник Долины — хеб нефер эн инет. Один из главных фиванских праздников, ежегодный, всенародный. И самое трудное в нём для нас — не понять, что там делали. Понять, почему это было радостно.
Потому что нашу культуру от такого сюжета передёргивает. Кладбище ночью — это ужастик. Пить на могиле — это либо горе, либо неуважение. Веселиться среди мёртвых — святотатство или сумасшествие.
Египтяне так не думали. И это, по-моему, самое существенное, что они могли бы нам сообщить.
Один день в году, когда река идёт на запад
Начнём с механики.
Праздник справляли во втором месяце сезона Шему — «сухости», времени урожая и низкой воды. По-нашему это примерно май-июнь: пекло, жатва закончена, вода в реке на минимуме. Начало привязано не к числу, а к новолунию: праздник открывался в день, когда луна исчезала. Египетский календарь вообще двойной — гражданский, жёстко на 365 дней, и лунный, для храмовых дел. Праздник Долины шёл по лунному.
Новолуние тут не украшение. Луна умерла и сейчас родится заново — а праздник ровно про это.
Маршрут. Амон в своей золочёной барке Усерхат выходит из Карнака и — впервые за год — переправляется через Нил. На западный берег. Туда, где мёртвые.
Это надо прочувствовать. В остальное время Амон живёт на восточном берегу, там, где восходит солнце, где город, дома, жизнь, храмы живых. Западный берег — другая страна: там садится солнце, там некрополь, там заупокойные храмы царей, там ничего не растёт. Западный берег Фив в древности — это не «пригород». Это буквально край.
И раз в год бог пересекает воду и идёт в гости к мёртвым.
Дальше он движется по западному берегу от храма к храму. При Хатшепсут (первая половина XV века до н. э.) главной точкой был Джесер-джесеру — её террасный храм в Дейр эль-Бахри, тот самый, который сейчас на всех открытках. Позже добавляются заупокойные храмы других царей: Аменхотепа III, Сети I, Рамессеум, потом Мединет-Абу. Процессия обходит их, останавливается, бог получает приношения в каждом.
А параллельно с богом — идёт народ.
И вот тут праздник раздваивается. Официальная часть — государственная: бог, царь, храмы, жрецы, приношения по спискам. И неофициальная, идущая рядом и, если честно, куда более многолюдная: все едут к своим.
Праздник Долины — единственный день в году, когда весь город массово переправляется на западный берег к семейным гробницам. Не на похороны. Не на скорбь. В гости.
Возник праздник рано: надёжные следы есть уже в Среднем царстве, при XI династии, когда Ментухотеп II выстроил в Дейр эль-Бахри свой террасный храм — а Хатшепсут потом поставила свой рядом, вплотную, что уже само по себе высказывание. Расцвет — Новое царство, XVIII–XX династии. Дожил праздник до поздних эпох.
Корова, выходящая из горы
Кто хозяйка этого праздника?
Формально бог тут Амон — это его выход, его барка, его маршрут. Но всякий, кто смотрел на западный берег внимательно, знает: там правит другая.
Хатхор.
Западная гора над Фивами — это её место. Она — «Владычица Запада», «Госпожа некрополя». И у неё в этой роли есть образ, от которого у меня до сих пор мурашки, потому что он визуально безупречен.
Хатхор западного берега изображается как корова, выходящая из горы. Не стоящая на горе, не рядом — выходящая из скалы: голова, шея и плечи снаружи, остальное ещё в камне. Иногда — с зарослями папируса под мордой, иногда с маленькой фигуркой царя, пьющего из её вымени.
Стой и смотри на это подольше.
Гора — это то, где мёртвые. Камень, сухость, темнота, ничего. И из неё выходит корова. То есть: молоко, тепло, шкура, живое дыхание, вымя, из которого можно пить.
Египтяне не сказали «смерть не страшна». Они не философствовали. Они вырезали в камне корову, вылезающую из горы, и поставили её так, чтобы на неё смотрел всякий, кто пришёл к своим мёртвым.
Хатхор — вообще не про сюсюканье. Она про телесную радость в самом плотном смысле: музыка, пляска, любовь, опьянение, красота, влечение. Систр — её инструмент. Менат — её ожерелье-погремушка. Пиво — её напиток. И она же — «Владычица Запада», принимающая умерших.
Это не две разные Хатхор. Это одна.
В её логике встреча с мёртвыми и телесный праздник — не противоположности, а одно и то же событие. Тот, кто пришёл к мёртвым — обязан пить, петь и трогать живых руками. Не «несмотря на». Потому что.
В Дейр эль-Бахри у Хатхор своя часовня, отдельная, со священной коровой. Люди приходили туда в праздник и оставляли приношения. Не царь — люди.
Букет, который был у бога в руках
Теперь — деталь, ради которой стоило всё это заводить. Одна из моих любимых во всей египетской системе.
Египетское слово, обозначавшее букет цветов, звучало так же, как слово «жизнь». Анх. Тот самый анх, ключ жизни, петля с перекладиной. Букет — анх. Жизнь — анх.
Египтяне обожали такие совпадения и никогда не считали их случайными. Если два слова звучат одинаково — значит, между вещами есть связь, и её можно использовать. Это не каламбур. Это Хека: работа через звучание, через имя, через слово.
И вот как это выглядело на практике.
В праздник Долины к барке Амона несут букеты. Огромные, вязаные, из лотоса, папируса, персеи — плотные охапки. Их подносят богу, кладут перед ним, они лежат в его присутствии. Такой букет называется «анх Амона» — «букет Амона» и одновременно «жизнь Амона».
А потом их раздают.
Букет, побывавший у бога, отдают человеку. Человек берёт его и несёт — куда? На западный берег. В гробницу. Своему мёртвому.
Разбери цепочку по звеньям, потому что она безупречна.
Бог даёт анх — жизнь. Он и на всех рельефах именно это делает: подносит знак анх к носу царя. Жизнь передаётся через предмет, вложенный в руку.
В праздник этот предмет становится буквальным: пучок живых цветов, который лежал рядом с богом и напитался его присутствием. Теперь это не метафора и не символ. Это вещь, которую можно взять в руку.
Ты берёшь жизнь Амона в охапку, садишься в лодку, переправляешься через реку на запад — туда, где жизни нет по определению, — и кладёшь её на стол перед своим мёртвым.
Ты — курьер. Твоя работа в этот день — перенести жизнь через воду в место, где её нет.
Меня в египетской традиции больше всего цепляет вот эта черта: они умели делать богословие руками. Не проповедовать про связь живых и мёртвых — а вручить человеку охапку лотосов и отправить через реку.
Что делали ночью
Хорошо, приехали. Что дальше?
Тут надо сразу оговорить: у нас не так много прямых описаний, как хотелось бы. Праздник Долины — событие настолько привычное, что его никто не описывал целиком, как не описывают, что делают на Новый год. Мы собираем картину из осколков: сцен в гробницах, надписей, острака из Дейр эль-Медины, храмовых календарей.
Вот что складывается.
Приезжали засветло. Переправа через Нил на лодках, толпой, с корзинами, кувшинами, детьми и букетами.
Шли к гробнице. Не внутрь — в дворик и часовню. Тут важно понимать устройство фиванской гробницы: собственно погребальная камера с телом закопана глубоко и запечатана, к ней ходу нет. А наверху — открытая, доступная часть: дворик, портик, расписанная часовня со столом приношений и статуей хозяина или его стелой. Часовня — это приёмная. Она для того и построена, чтобы туда приходили живые.
Ставили приношения. Хлеб, мясо, овощи, фрукты, вода, вино, пиво, благовония. И букет — тот самый.
Зажигали лампы. Отдельная процедура, и в текстах о ней говорится специально: ночь праздника — ночь возжигания. Масляные лампы в гробнице и во дворике, горящие до утра. Свет всю ночь в месте, где темно триста шестьдесят четыре ночи в году.
Ели и пили. Сами. На месте, во дворике, рядом с мёртвыми.
Пели. Была музыка: арфа, флейта, систры, хлопки, голоса. Гробничные сцены полны музыкантов, и слепой арфист — почти обязательный персонаж.
Ночевали. Это, кажется, ключевое: не «зашли и уехали». Ночь проводили там, у гробницы. Домой утром.
Пили до опьянения. Не «выпивали». Египетские тексты и изображения на этот счёт не деликатничают: есть сцены, где гостям на пиру откровенно плохо, есть служанки, подносящие тазик. Египетский художник изображал такое спокойно, без осуждения — как деталь события.
Из Дейр эль-Медины, посёлка мастеров, есть острака — черепки с записями о рабочем времени. Мастера в дни праздника не работают. Есть записи об отсутствии на работе с указанием причины: праздник, приношения предку, пиво. Это не жалобы начальству — это бухгалтерия. Праздник Долины был официальным нерабочим временем.
Где картинка может врать
Теперь честно про то, чего мы не знаем, потому что тут накопился слой романтики.
Знаменитые фиванские «пиршественные сцены» — это визитная карточка египетского искусства. Ряды нарядных гостей, женщины в прозрачных платьях с лотосами в руках, конусы благовоний на париках, музыкантши, служанки, вино. Гробницы Нахта, Аменемхета, Рехмира и десятки других.
Их очень часто подписывают: «сцена Прекрасного праздника Долины».
Так вот: это интерпретация, а не факт.
Подписей «здесь изображён праздник Долины» на большинстве этих сцен нет. Есть пир, гости, музыка. Что за пир — вопрос. Кандидатов несколько: погребальный пир в день похорон; ежегодные поминальные приношения; праздник Долины; идеализированный «вечный пир», который просто должен происходить всегда, потому что он нарисован; или всё это разом, потому что египетское изображение любило совмещать.
Часть учёных настаивает на связи с праздником Долины, часть возражает. Спор идёт десятилетиями, и окончательного решения нет.
Отсюда — прямое следствие для практика. Когда ты видишь красивую реконструкцию праздника Долины с точными подробностями «как они пировали», знай: половина взята из сцен, про которые неизвестно, о том ли они.
И вторая романтическая ловушка, уже целиком нашего изготовления.
Соблазн изобразить египтян как народ, у которого не было страха смерти. «Они не боялись, они праздновали, вот бы нам так».
Это неправда, и неправда грубая.
Египтяне смерти боялись до дрожи. Вся их заупокойная индустрия — это индустрия ужаса перед распадом. Они боялись второй смерти, окончательной. Боялись, что тело сгниёт. Что имя сотрут. Что стол приношений опустеет и Ка будет голодать. Что сердце не пройдёт весы и его сожрёт Амат. Что заблудятся в Дуате, что не вспомнят имя стража у ворот, что их поймают сетью, что придётся есть нечистоты. Тексты Саркофагов и Книга Мёртвых — это, в значительной части, каталог страхов и защит от них.
И «Песни арфиста» — те самые тексты, что записывали в гробницах, — местами звучат до боли трезво: никто оттуда не вернулся и не рассказал; гробницы прежних строителей стоят пустые; поэтому — пей, радуйся, следуй сердцу, пока ты здесь. В некоторых песнях сквозит натуральное сомнение, чуть ли не скепсис по поводу всей заупокойной конструкции. Египтяне писали это на стенах собственных гробниц.
Так что нет, они не были народом, победившим страх смерти.
Они были народом, который устроил праздник несмотря на страх. Это совсем другое достижение — и куда более полезное для нас, потому что первое недостижимо, а второе воспроизводимо.
Зачем напиваться на кладбище
Ладно. Пьянство. Разберём всерьёз, потому что тут не «повод выпить».
Первое: отличим от соседнего явления. У Хатхор был отдельный Праздник опьянения, Тех — другая дата, другой сюжет, связанный с мифом об умиротворении Ока Ра: Сехмет, разъярённая львица, истребляет людей, её останавливают, залив поля пивом, подкрашенным охрой под кровь; она напивается, засыпает, просыпается Хатхор. Раскопки в храме Мут в Карнаке дали материал, показывающий, что там был зал именно для этого — с обрядовым опьянением и последующим пробуждением. Это не праздник Долины. Не путай.
Но у пьянства в обоих случаях одна функция, и её надо назвать.
Опьянение в египетской системе — это размягчение границы.
Трезвый человек плотно закрыт. У него границы контура на месте, он весь тут, он различает: вот я, вот не я, вот живые, вот мёртвые, вот берег восточный, вот западный. В обычной жизни это правильно. Особенно в работе с мёртвыми: жрец, у которого границы размыты, — плохой жрец и скоро сам будет проблемой.
Но раз в год граница должна приоткрыться. Иначе через неё ничего не пройдёт.
Праздник Долины устроен весь как размягчение. Бог пересекает реку — граница восток/запад приоткрыта. Новолуние — граница между лунными месяцами. Ночь — граница между днями. Опьянение — граница между людьми и между живыми и мёртвыми.
Всё сходится в один вечер, и все границы плывут одновременно. И тогда мёртвый может сесть за стол.
Не как воспоминание. Как участник.
Отсюда — почему радостно, а не скорбно. Ка не питается скорбью. Совсем. Ка потребляет жизнь: еду, питьё, тепло, звук, присутствие живых. Голосящий на могиле человек, который весь сжался в горе, не даёт Ка ничего — он закрыт. А поющий, пьющий, смеющийся человек открыт и течёт наружу, и вот из этого потока Ка и ест.
Пьяное пение на могиле деда — это не неуважение к деду. Это ужин деда.
И теперь становится ясно, почему праздник ставят на жатву. Урожай снят, амбары полны, еда есть прямо сейчас, физически. Кормить мёртвых воображением египтянам в голову не приходило. Кормят тем, что есть, тогда, когда оно есть.
Восток и запад: две половины одного механизма
Есть ещё одна вещь, которую видно только если посмотреть на фиванский год целиком.
В Фивах два главных праздника, и они зеркальны.
Опет — половодье, восточный берег, Амон едет из Карнака в Луксор, тема — обновление царской власти и царского Ка. Праздник живых, государства, будущего.
Праздник Долины — жатва, западный берег, Амон переправляется к некрополю, тема — кормление Ка мёртвых. Праздник предков, памяти, прошлого.
Один — про то, что власть должна ежегодно подтверждаться. Другой — про то, что мёртвые должны ежегодно кормиться.
И бог в обоих один и тот же, и барка та же самая.
Смысл вот в чём. Ка не различает живых и мёртвых. Это одна и та же деталь конструкции. У царя Ка, у крестьянина Ка, у покойного прадеда Ка. И у всех у них Ка ест снаружи. Царь не может подтвердить свой Ка сам — за него тянут канат. Мёртвый не может накормить свой Ка сам — за него это делают потомки.
Оба праздника про одно: контур, который не может питать себя сам.
И в обоих питание идёт с одной стороны — от живых, от их рук, их усилия, их пищи, их присутствия. Вверх, к царской власти, и на запад, к мёртвым.
Фиванский год — это два раза в год открывающийся клапан. Осенью питаем власть. Летом питаем предков.
Между этими двумя точками система держится.
Практика: как это делать сегодня
Теперь конкретно, потому что этот праздник, в отличие от Опета, воспроизводим почти без переделки. Он изначально семейный и низовой. Государственная часть в нём — надстройка, а ядро — люди, приехавшие к своим с корзинами.
Оговорюсь: у меня есть отдельные разговоры про поминки вообще и про поминальные традиции разных народов. Здесь — конкретно египетский формат, со своей механикой.
Когда
Май — начало июня. Ориентир — новолуние в этом окне.
Почему не «в годовщину смерти». Праздник Долины — не про конкретного мёртвого и не про дату его ухода. Он про всех своих сразу, ежегодно, в общий для всех день. Годовщина — это про утрату. Долина — про кормление.
Плюс правило урожая: делай тогда, когда еда есть. Если период тяжёлый и на столе пусто, лучше сдвинуть. Праздник Долины с постным лицом и пустым столом — противоречие в терминах.
Куда
Идеально — к настоящей могиле, если она достижима.
Если нет — а чаще всего нет, — работает место, назначенное местом. Это законно: у египтян тоже была кенотафная практика, «пустые гробницы», стелы в Абидосе, поставленные людьми, которые там не похоронены. Смысл в том, что место должно быть определённым, вне дома, куда надо идти, и оно должно быть одним и тем же из года в год. Дерево. Точка на берегу. Скамейка. Не диван.
Переправа обязательна. Не буквально через реку — но должно быть преодоление: дорога, вода, подъём, время. Праздник Долины начинается с того, что ты пересекаешь границу.
Протокол
1. Возьми букет. Настоящий, живой, из цветов, а не из супермаркетной композиции в целлофане. Это не украшение — это несущая деталь. Букет — анх, жизнь в охапке.
И сначала он должен побывать у своего. У бога, если у тебя есть алтарь и практика. У огня. У воды. У того, что для тебя источник. Букет должен полежать там, где живое, — и только потом ехать на запад. Иначе ты повезёшь просто цветы.
2. Возьми еду. Реальную. Ту, что вы едите сами и любите. Не «поминальное меню» — праздничный стол.
Обязательно то, что любил конкретный мёртвый. Не вообще, а он: та рыба, тот пирог, то дурацкое вино, над которым все смеялись. Ка узнаёт своё.
3. Иди с людьми. Праздник Долины — не одиночная практика. Ехали семьями, включая детей.
Детей, кстати, бери. Наше стремление «поберечь ребёнка от кладбища» — история недавняя и, по-моему, вредная. Ребёнок, который в шесть лет ел бутерброд у могилы прабабушки под смех взрослых, вырастает без ужаса перед этим местом. Ребёнок, которого «поберегли», встретится со смертью впервые в четырнадцать лет, в лоб, один.
4. Зажги свет. Лампа, свеча, огонь. И пусть горит долго. Возжигание — самостоятельная процедура, не декорация. Пока горит — идёт.
5. Ешь и пей вместе с ним. Не «оставь ему стопку». Египтянин не оставлял мёртвому долю и не уходил — он садился и ел рядом. Приношение работает не потому, что еда лежит, а потому, что за столом идёт жизнь и мёртвый в ней участвует.
Поставь ему прибор. Не тарелку на могилу — место за столом. Это разные вещи.
6. Говори с ним, а не о нём. Ключевое отличие от наших поминок. У нас говорят «он был», «он любил», «помню, как он». Прошедшее время, третье лицо. Это разговор об отсутствующем.
Египетская формула — обращение. «Ты». «Смотри, что мы принесли». «Твой внук вырос, вот он сидит».
Не бойся, что это «держит сессию открытой». Держит — беспорядочное, ежедневное, тоскливое дёрганье мёртвого по любому поводу. А тут — назначенный день, назначенное место, назначенная процедура, у которой есть конец. Это не открытая сессия. Это приём по расписанию.
7. Пой. Да, знаю. Именно поэтому и говорю.
Это самая пропускаемая часть и самая работающая. Звук — это то, чего в некрополе нет. Не важно, красиво ли. Египетский арфист был профессионал, но подпевала вся семья, и половина уже пьяная.
8. Пей, если можешь. С оговорками, и они серьёзные.
Опьянение здесь — процедура, а не цель. Оно нужно, чтобы размягчить границу, а не чтобы забыться. Разница на практике видна: правильное праздничное опьянение делает тебя более присутствующим — теплее, громче, ближе к сидящим рядом. Неправильное уносит.
Если у тебя с алкоголем свои отношения — не пей вообще. Границу можно размягчить и иначе: пением, темнотой, усталостью, долгой дорогой, ночным бдением. Механизм в размягчении, а не в этаноле. Пьяный праздник Долины, кончившийся ссорой и рвотой, не накормил никого.
9. Останься подольше. Ночевать на кладбище сегодня, скорее всего, не выйдет. Но принцип «не заскочить» — соблюдай. Это не визит на двадцать минут с гвоздиками. Это вечер. Три часа минимум. Мёртвые, как и живые, не открываются к тем, кто уже стоит в дверях с ключами в руке.
10. Уходи утром и не оглядывайся. Праздник кончается. В этом весь смысл годового цикла: клапан открылся и закрылся. Ты не остаёшься жить на западном берегу. Ты возвращаешься на восточный, где город, работа и живые.
Ошибки
Ошибка первая: скорбная версия. Приехать с постным лицом, постоять, поплакать, уехать. Это не праздник Долины, это визит вежливости к трагедии. Ка не получил ничего: скорбь — закрытое состояние, из него ничего не течёт.
Ошибка вторая: превратить в пьянку. Обратная крайность, и в наших краях крайне популярная. Приехали, накрыли, напились, забыли зачем, поругались, уехали. Мёртвого в этом не было ни секунды. Проверка простая: обращались ли к нему на «ты» хоть раз? Стоял ли его прибор? Если нет — это был просто выезд на природу в неудачном месте.
Ошибка третья: без границы. Праздник должен иметь начало и конец, и они должны быть обозначены. Начало — переправа и возжигание. Конец — гашение огня и уход. Если ты не закрыл — ты уехал, оставив дверь открытой, и мёртвый поедет с тобой. Это уже не праздник Долины, это Мут в машине.
Ошибка четвёртая: раз и навсегда. Один раз съездил, впечатлился, написал в дневник, больше не поехал. Праздник годовой. Смысл — в повторе. Египтяне делали это каждый год всю жизнь, а потом их дети делали это по ним.
Кормление — это не событие. Это режим.
Если пошло не так
Признак номер один: после праздника стало тяжелее, а не легче. Появилось ощущение, что «он теперь рядом» — и это не тепло, а давление.
Значит, не закрыли. Открыли клапан и не завернули. Что делать: вернуться (можно и мысленно, но лучше физически), сказать вслух, что праздник окончен, что стол убран, что ты уходишь домой, а он остаётся у себя, и что через год ты придёшь снова. Погасить огонь рукой или дыханием, не оставлять догорать. И уйти.
Признак номер два: ничего не почувствовал, пусто, «как в театре». Это нормально и не означает провала. Первый год почти всегда так. Механизм годовой, он набирает вес повторами — как всякая настоящая традиция, которая работает не с третьего раза, а с третьего поколения.
Просто приезжай через год.
Напоследок
Мне трудно объяснить, почему из всех египетских праздников этот меня трогает больше прочих. Опет величественнее. Хеб-сед хитрее устроен. Мистерии Осириса в Абидосе драматичнее.
А тут — просто люди с корзинами едут на лодках через реку к своим мертвецам, чтобы поужинать с ними при лампах.
Наверное, дело в том, что тут нет ничего сверхъестественного. Ни одного чуда. Никто не воскресает, никто не является, барка не кивает, оракул не вещает. Просто семья сидит во дворике гробницы, ест, пьёт и разговаривает с тем, кого нет.
И этого хватало. Четыре тысячи лет — хватало.
Мы потеряли не веру в загробную жизнь. Мы потеряли способность прийти к своим с едой и остаться на ночь. Веру потерять несложно, она у многих и не заводилась. А вот способность посидеть у огня рядом с мёртвым и не превратить это ни в ужас, ни в скорбь, ни в пьянку — это навык. Он был. Он утрачен.
Хорошая новость: он возвращается быстро. Нужен вечер, корзина, живые цветы и решимость сказать вслух «привет» тому, кто не ответит.
Отвечать, вообще-то, и не обязательно. Он не за этим пришёл. Он пришёл поесть.