Ночь. Гелиополь. Пивоварни работают на полную, женщины мелют ячмень, огонь под чанами не гасят. К утру надо сделать семь тысяч кувшинов пива.
И в каждый кувшин подмешивают красную охру, привезённую с Элефантины, — чтобы пиво стало цвета крови.
Готовое выливают на поля. Не разливают по чашам — выливают на землю, заливают всю пойму, пока вода не встанет по щиколотку и не заблестит красным в предрассветном свете.
Работают молча и быстро, потому что у них меньше суток. На рассвете вернётся львица, которая вчера убивала весь день и завтра собирается закончить работу. Это Сехмет. Это Око Ра. Она послана истребить человечество, она уже начала, и остановить её никто не может, включая того, кто её послал.
Единственный шанс людей на выживание — семь тысяч кувшинов подкрашенного пива, которое она примет за кровь.
Она примет. Она напьётся. Она забудет, зачем пришла.
И вот этот момент — момент, когда богиня-убийца допилась до того, что перестала узнавать людей, — египтяне сделали ежегодным государственным праздником и справляли его в храмах больше тысячи лет.
Праздник назывался тех. Опьянение.
Где это записано на самом деле
Начнём с источника, потому что миф этот пересказывают все подряд, и обычно — по третьим рукам.
Текст называется «Книга Небесной Коровы». Первый раз в полном виде он появляется на внешнем золочёном ковчеге Тутанхамона из гробницы KV62 — то есть около 1325 года до н. э. Потом его вырезают в гробницах Сети I, Рамсеса II и Рамсеса III в Долине Царей. Самим египтянам он к тому времени был уже стар: язык и построение указывают, что записывали давно сложившееся.
Композиция большая и странная. Начинается она с истребления людей, а заканчивается совсем другим — отделением неба от земли, устройством Дуата, распределением обязанностей между нетеру. Наш сюжет — только первая её часть, и вот как он идёт.
Ра состарился. Это первое, что говорит текст, и уже это ломает шаблон. Не «Ра разгневался» — Ра одряхлел: «кости его стали серебром, плоть золотом, волосы настоящим лазуритом». Красиво звучит, но смысл жёсткий: он весь превратился в металл и камень. Он больше не мягкий. Он не гнётся.
И люди, увидев это, замыслили против него. Не восстали — именно замыслили, начали говорить.
Ра созывает совет. Приглашает Шу, Тефнут, Геба, Нут, Нуна — старших. Просит совета. И Нун отвечает, что делать: пошли своё Око.
Око Ра — это его собственная часть. Не наёмник, не армия. Его глаз. Ра посылает истреблять людей не кого-то — он посылает себя, ту свою часть, которая смотрит и жжёт.
Око спускается в облике Хатхор и на земле становится Сехмет — львицей. И начинает.
Момент, когда план вышел из-под контроля
Вот тут в тексте происходит вещь, ради которой я его люблю.
Сехмет убивает. Возвращается к Ра — и докладывает с удовольствием. Говорит примерно так: это было сладко, я пила их кровь, и это было хорошо для моего сердца.
А Ра смотрит на неё и понимает, что он натворил.
Он передумал. Ему стало достаточно. Он хотел наказать, а не стереть, — люди же, в конце концов, его же слёзы, по египетской этимологии (реме, «люди», и ремит, «слёзы», — то самое созвучие, которое для египтянина означает происхождение).
И он говорит ей: хватит.
Она не останавливается.
Вот это — центральная точка всего мифа, и её постоянно проскакивают. Верховный бог, творец, тот, кто послал, отдаёт приказ отбой — и приказ не исполняется. Не потому, что Сехмет мятежница. А потому, что ярость не имеет тормоза. У неё есть пусковой механизм, но нет выключателя. Ра запустил процесс, которым больше не управляет.
Айтишная аналогия тут напрашивается сама, и я не буду от неё отказываться: он породил процесс, который перестал отвечать на сигнал завершения, и убить его нельзя — потому что это его собственный процесс, он держит хендл на самого Ра. Убьёшь Сехмет — ослепнешь.
И тогда Ра делает то, что делает по-настоящему умный: перестаёт приказывать и начинает конструировать.
Конструкция обмана
Инструкция в тексте техническая, почти как рецепт. Разбери её по шагам — она того стоит.
Шаг первый. Ра отправляет гонцов на Элефантину за диди — красной охрой. Не куда-нибудь: конкретная точка на юге, у первого порога, откуда приходит красная земля.
Шаг второй. Пиво варят в Гелиополе, служанки мелют ячмень, охру растирают и подмешивают в сусло. Количество названо: семь тысяч кувшинов (по вариантам текста цифра плавает, но порядок тот же — абсурдно много).
Шаг третий. Ночью, пока Сехмет спит, пиво выливают на поля. На те самые поля, куда она придёт убивать утром. Разлив по щиколотку.
Шаг четвёртый. Рассвет. Сехмет приходит. Видит залитое красным поле.
И вот деталь, которую надо прочувствовать. Текст говорит: она увидела своё лицо в этом, и оно было прекрасно. Она смотрит вниз — а там красное зеркало, и в нём она сама.
Она пьёт. Пьёт своё отражение. Пьёт то, что приняла за уже пролитую собой кровь.
Пьянеет. Сердце её становится радостным. И она уходит по полю, не узнавая людей.
Всё. Человечество выжило.
Разбери механику, потому что это не сказка, а точная модель.
Ра не запретил. Не связал, не наказал, не уговорил. Он дал ей то, чего она хотела, — в форме, которая никому не стоит жизни. Он не боролся с влечением. Он подменил объект.
И заметь, на что он купил её: не на еду, не на подарок. На отражение. Сехмет остановила бойню, увидев в разлитом красном саму себя.
Это, между прочим, единственный способ, которым в египетской системе вообще можно остановить ярость. Не сверху. Сбоку.
Далёкая богиня: тот же сюжет, другой конец
У этой истории есть родная сестра, и без неё картина неполная.
Миф о Далёкой богине (его ещё зовут «Мифом об Оке Солнца»). Полнее всего он сохранился в демотическом варианте — Лейденский папирус I 384, примерно II век н. э., поздний и болтливый, но опирающийся на куда более древнюю традицию. Плюс — тексты на стенах храмов в Филэ, Ком-Омбо, Дендере и Эдфу.
Там так. Око Ра поссорилось с Ра и ушло. Не в бой — просто ушло, на юг, в Нубию, в пустыню, и живёт там дикой львицей. Солнцу без глаза плохо. Египту без Ока плохо.
За ней посылают Тота. Тот идёт в облике павиана и уговаривает её вернуться. Не силой. Не приказом.
Он рассказывает ей сказки.
Буквально: демотический текст — это в основном байки, которые павиан травит львице. Про кошку и коршуна, про льва и мышь, басни, притчи, длинные истории с моралью. Она слушает. Иногда рычит. Он рассказывает дальше.
И постепенно она смягчается — по-египетски сехемех-иб, «облегчение сердца». Разворачивается и идёт домой на север, вверх по реке. По дороге, в каждом городе, её встречают музыкой, танцем, пивом и вином. На каждой остановке её поят и играют на систрах, потому что богиня, идущая с юга, ещё львица, и если её не охлаждать — она снова начнёт.
И к Египту она приходит уже Хатхор.
Вот тебе вся система в одной картинке: Сехмет и Хатхор — не две богини. Это два состояния одной. Львица и корова. Ярость и радость. И перевод из первого во второе делается не силой, а пивом, музыкой и историями.
Тот, между прочим, здесь работает ровно так, как работает нормальный психопомп: он не тащит: он сопровождает по дороге домой, развлекая, чтобы не сорвалась.
20 Тота: как это справляли
Теперь — праздник.
Тех (tḫy) — «опьянение». Главная дата — 20-е число месяца Тота, первого месяца сезона Ахет, то есть самое начало года и самое начало разлива.
Прочувствуй совпадение. Нил выходит из берегов, вода поднимается, поля заливает. Вода в разлив идёт мутная, тяжёлая от ила — и на глаз она красноватая, потому что тащит с эфиопского нагорья красную латеритную взвесь.
Раз в год вся страна собственными глазами видит залитые красным поля.
Это не совпадение и не поэзия. Это источник мифа. Праздник опьянения справляют тогда, когда природа сама воспроизводит декорацию: красная вода, разлитая по земле от горизонта до горизонта. Египтянин, стоящий на дамбе в первый месяц разлива, смотрит ровно на то, что в тексте пьёт Сехмет.
Главная площадка — Дендера, храм Хатхор. Но не только: тех справляли в Карнаке у Мут, в Эдфу, в Филэ, в Ком-Омбо — везде, где чтили Око Ра в его женской форме. Демотические остраконы и граффити упоминают «питьё перед Хатхор» буднично, как известное всем дело.
Что там делали, известно по обрывкам, и картина складывается такая: пили — много, всерьёз, до потери сознания; били в барабаны и трясли систрами; играли на менитах — тяжёлых ожерельях-погремушках Хатхор, которыми не носят, а гремят; плясали; и, судя по всему, не только плясали.
Праздник был не чинный. Он был громкий, потный и телесный.
Портик опьянения
Самое интересное про тех выкопали недавно, и это стоит отдельного разговора.
С начала 2000-х американская экспедиция под руководством Бетси Брайан (Университет Джонса Хопкинса) копает храмовый участок Мут в Карнаке — тот, что вокруг священного озера Ишеру в форме полумесяца. Мут в Фивах — тоже львиноголовая ипостась Ока, и там же, на этом участке, Аменхотеп III поставил свою знаменитую серию статуй Сехмет: сотни сидящих и стоящих львиноголовых фигур из чёрного гранита, по одной на каждый день года, — их до сих пор находят по всему миру в музеях.
И Брайан обнаружила там колонный портик, построенный Хатшепсут и названный в надписях «Портиком опьянения».
Царица — та, что построила Дейр эль-Бахри, — построила при храме зал для того, чтобы там напиваться. И назвала его так открыто, в камне, официальным текстом.
По материалу, который дали раскопки, реконструкция ритуала выходит примерно такая:
- Участники пьют — под музыку, до отключения.
- Отключившись, они спят прямо там, в колонном зале.
- На рассвете их будят барабанным боем — резко, всех разом.
- И в этот момент, между сном и явью, с гудящей головой, при первом свете — им являют богиню.
Это, если снять с этого древность, — инженерная конструкция изменённого состояния. Не «напились и разошлись». Опьянение → отключка → резкое пробуждение в необычной обстановке → предъявление образа в момент максимальной незащищённости сознания.
Ты сталкивался с этим ощущением, если тебя когда-нибудь будили среди глубокого сна громким звуком: несколько секунд ты есть, но твоих обычных фильтров ещё нет. Египтяне это знали и на этом построили ритуал.
Брайан по рельефам и находкам говорит и о другом: похоже, праздник включал сексуальную вольность, и это не выдумка викторианцев, а то, что читается в материале. Что логично: Хатхор — не только госпожа опьянения, но и госпожа любви, и в её мифе побеждает жизнь против истребления. Единственный внятный ответ на «все умрут» — зачинать.
Так кто здесь, собственно, пьяный
А теперь поворот, из-за которого я вообще взялся за эту тему.
Вернись в миф и посчитай, кто в нём пил.
Люди — не пили. Они всю ночь стояли у чанов, мололи ячмень, таскали кувшины и заливали поля, трясясь от ужаса. Люди в этой истории — абсолютно трезвые. Трезвее не бывает: у них дедлайн до рассвета и цена ошибки — вымирание вида.
Пила богиня.
Опьянение в мифе — это не человеческое состояние. Это то, что сделали с Сехмет, чтобы она не убила.
А теперь посмотри на праздник. На празднике пьют люди.
То есть на техе человек занимает не своё место в мифе. Он влезает в роль Сехмет. Он пьёт ту самую подкрашенную дрянь, которую по сюжету изготовили не для него, — и проделывает над собой ровно ту операцию, которую Ра проделал над своим вышедшим из повиновения Оком.
Вот что такое праздник опьянения. Это не «расслабиться раз в год». Это человек, добровольно вставший на место ярости, которую надо перевести из режима убийства в режим жизни.
Ты в этот день не спасаемый. Ты — то, от чего спасают.
И этот вопрос — а тот ли ты, за кого себя держишь, в своём собственном мифе, — стоит того, чтобы его один раз честно себе задать.
Второй слой: Сехмет не выключают, её пересаживают
Собери принцип, он на редкость чистый и работает далеко за пределами Египта.
Исфет — не ярость. Это важно, потому что путают постоянно. Сехмет — не Исфет. Она Око Ра, часть творца, инструмент Маат; её и посылали-то восстанавливать порядок против замысливших.
Исфет здесь — это процесс, потерявший связь с целью. Сехмет стала Исфет не когда начала убивать, а когда перестала слышать отбой. Функция, продолжающая работать после того, как задача снята, — вот определение.
Это, кстати, ровно та беда, что и с Мутом, застрявшим мёртвым. Мут не злодей. Мут — тот, кто продолжает делать то, что делал, когда основание отпало. Зомби-процесс, не отпустивший хендл. Сехмет на четвёртом часу бойни — то же самое, только масштабом побольше.
И решение в обоих случаях одинаковое, и оно не про силу.
Ра не мог убить Сехмет — она его глаз. Ты не можешь вырезать свою ярость — она твоя, она часть твоего аппарата, и без неё ты не добрый, ты слепой. Человек без Сехмет не милосерден. Он просто не видит, что его жрут.
Значит, остаётся перевод.
- Не запрещать, а подменять объект. Красное пиво вместо крови. То же влечение, тот же вкус, другой адресат.
- Не приказывать, а показывать. Сехмет остановил не приказ, а отражение. Она увидела себя — и это оказалось сильнее команды творца.
- Не спорить, а сопровождать. Тот не убедил Око. Он шёл рядом и рассказывал, пока не дошли.
- Не давить, а охлаждать. Пиво, музыка, систр в каждом городе по дороге. Ярость не выключается — она остывает, и её надо остужать всю дорогу, а не один раз.
Хатхор — это Сехмет, у которой сменился объект. Одна и та же сила. Убивала — теперь любит, поёт, пьёт, рожает. Ничего не отняли. Всё, что было, — на месте, вплоть до аппетита.
И вот отсюда — самый неудобный вывод в этой статье.
То, что тебя разносит — злость, зависимость, желание, которое ты полгода пытаешься «побороть», — не подлежит уничтожению. Ты не победишь. Ра не победил, а он творец.
Подлежит пересадке. Только объект. Больше ничего.
Практика: как это отмечают сегодня
Тут будет неприятная часть, и я не собираюсь её смягчать.
Плохая новость про пиво
Праздник опьянения нельзя воспроизвести бутылкой. Ни в каком виде.
Посчитай, что держало тех как ритуал, а не как пьянку:
- Место. Храм. Не квартира. Территория, где ты гость и где всё принадлежит не тебе.
- Дата. Один день в году, привязанный к разливу. Не «когда захотелось».
- Роль. Ты играешь Сехмет, и это записано в сюжете, у которого есть конец.
- Надзор. Вокруг тебя трезвые жрецы. Кто-то не пьёт. Кто-то бьёт в барабан на рассвете. Кто-то отвечает за то, чтобы тебя разбудили и вывели.
- Выход. Ритуал заканчивается. Тебя будят, тебе показывают богиню, и всё, ты идёшь домой.
Убери любой из этих пяти — и получится не тех. Получится человек с алкоголем.
А теперь честно: сколько из пяти есть у тебя? Обычно ноль. У человека, который наливает себе дома «в честь Хатхор», нет ни храма, ни даты, ни роли, ни трезвого рядом, ни конца.
Алкоголь сажает Ка. Это его основное действие с точки зрения нашей системы: он опускает границу витального контура, и то, что снаружи ждёт открытой границы, получает её. У меня на сайте есть отдельные разборы про алкоголь, границы и то, что на этот запах приходит, — там же и объяснение, почему пьющий практик перестаёт быть практиком примерно за два года. Позиция моя от этой статьи не меняется ни на градус: Хатхор не является тому, кто пьёт. К нему приходит другое, и оно не богиня.
Праздник опьянения был государственной процедурой в контейнере. Ты контейнера не имеешь. Значит, и процедуры у тебя нет.
Если у тебя есть какая-либо история с алкоголем — зависимость, срывы, «умею только до третьей» — дальше можешь читать спокойно: ничего из того, что я предложу, пить не надо.
Что тогда воспроизводится
Воспроизводится структура, и она-то и была рабочей частью. Опьянение в ней — расходник, а не суть.
Суть теха — раз в год ты даёшь своей Сехмет полный доступ, в защищённой рамке, под присмотром, с гарантированным выходом. Не подавляешь. Не спускаешь на людей. Выпускаешь в загон.
Вот протокол, которым это делается без единого грамма.
Дата. Возьми её всерьёз. 20-е Тота по египетскому календарю попадает примерно на конец августа — начало сентября, но точная привязка зависит от того, какой пересчёт ты используешь, и спорить об этом бессмысленно. Практический критерий проще и честнее: начало твоего собственного разлива. Момент, когда пошла большая вода — новый цикл, новый год, новая нагрузка. Один раз в году. Не два.
Место. Не там, где ты живёшь и работаешь. Отдельное. Хоть комната, из которой на день всё вынесено. Ты должен туда прийти и оттуда уйти.
Красное. Тебе нужна жидкость цвета крови, которую ты будешь пить. Гранатовый сок, каркаде, вишнёвый морс — что угодно густо-красное и не алкогольное. Она наливается в один сосуд, и его должно быть много — количество здесь работает, семь тысяч кувшинов не для красоты. Смысл в том, что ты пьёшь подмену, и знаешь, что это подмена. Как Сехмет — только она не знала, а ты знаешь.
Шум. Барабан, погремушка, хоть жестянка с крупой. Систр — это не музыкальный инструмент, это прибор для сотрясения, и работает он именно как прибор. Не медитируй. Греми.
Называние. Вслух и конкретно: на что твоя Сехмет. Кого именно ты хочешь порвать. Без «я работаю со своим гневом» — с именем, с адресом, с датой. Пока не названо — не участвует. Это самая тяжёлая часть, и обычно на ней и ломаются: люди готовы «работать с гневом» и не готовы сказать вслух, на кого он.
Подмена. Назвал — и пьёшь красное. Прямо после называния. Много, залпом. Ты скармливаешь ей отражение вместо цели. Именно в этой последовательности, а не наоборот.
Выход. Обязателен и обязателен жёстко. Ритуал заканчивается: шум прекращается, красное убирается, ты умываешься холодной водой и вслух говоришь, что тех окончен. Барабан на рассвете существовал именно для этого. Праздник без объявленного конца — это не праздник, это новая привычка.
Трезвый рядом
Египтяне не оставляли пьяного одного, и это не мелочь.
Если ты делаешь тех всерьёз — то есть если у тебя реально есть Сехмет, а не лёгкое раздражение, — договорись с человеком. Не обязательно посвящать его во всё; достаточно, чтобы он знал: сегодня вечером ты занят, в такое-то время он тебе звонит, и ты берёшь трубку.
Это и есть жрец с барабаном. Он не участвует. Он будит.
Ошибки
- Перепутать тех с разрешением. «Раз в год можно» очень быстро становится «сегодня же тоже можно». Признак: ты начал ждать эту дату. Ждать не надо — тех не награда.
- Спустить Сехмет на людей. Праздник — не повод сказать всё, что накопилось. Наоборот: он существует, чтобы не сказать. Написал кому-то в ту ночь — ритуал провален, ты вылил пиво не туда.
- Делать это в тоске. Тех работает на ярости. Если у тебя не ярость, а тоска — это не Сехмет, и красное пить не надо, тут вообще другая работа и другая статья.
- Не назвать объект. Без называния всё превращается в вечер с соком и барабаном. Смешно и бесполезно.
- Забыть про конец. Самое опасное. Сехмет, которой открыли и не закрыли, — это ровно то, с чего начался миф.
Признаки, что сработало
Не «стало легко». Легко не станет — это не расслабляющая практика.
Работает так: объект теряет вес. Тот, кого ты вчера хотел порвать, назавтра оказывается просто человеком, с которым у тебя проблема. Проблема остаётся. Порвать больше не хочется — не потому, что ты его простил, а потому, что аппетит уже накормлен.
Именно это и произошло с Сехмет. Она не полюбила людей. Она просто перестала их узнавать как еду.
Этого достаточно. Это и есть спасение человечества.
Египтянин, который заливал пивом поле в ночь перед рассветом, не праздновал. Он спасал вид.
Через тысячу лет его потомок в Дендере пил это же красное, гремел систром и валился спать под колоннами, чтобы на рассвете его разбудили барабаном и показали богиню. Он тоже спасал вид — свой собственный, единственный экземпляр.
Штука в том, что оба они делали одно и то же и знали одно и то же: ту силу, которая тебя разносит, не выключить приказом. Даже если приказ отдаёт Ра. Даже если это твоя собственная сила и твой собственный глаз.
Её можно только напоить чем-то похожим — и увести домой, рассказывая по дороге сказки.
Проверь, кто у тебя в мифе пьяный. И приготовь красное заранее.