Стена второго двора храма в Мединет-Абу, заупокойный храм Рамсеса III, около 1170 года до н. э. Рельеф во всю высоту, длинная лента сцен.
И там, среди процессии, знамён и жрецов, изображён фараон, работающий серпом.
Живой Гор. Владыка Двух Земель. Тот, кому за тысячу лет до этого воздвигли пирамиду в Гизе. Стоит согнувшись и жнёт — срезает горсть колосьев полбы, как любой мужик на поле в жару.
Один раз в год, публично, в присутствии всей столицы, при матери, при жрецах, при статуях всех предыдущих царей. Это не унижение и не популизм. Это обязательная часть праздника, и без неё праздник недействителен.
А перед ним, в этой же процессии, несут статую бога. Бог стоит прямо, ноги вместе, туго спелёнатый, как мумия, одна рука поднята с плетью, а другой он держит собственный эрегированный фаллос. На голове — две высокие перьевые тростинки, сзади свисает длинная лента. Рядом с богом идёт живой белый бык.
Бога зовут Мин. Праздник называется Выход Мина.
И вот что в этой истории по-настоящему странно. Мин — древнейший из внятно опознаваемых нетеру Египта, старше пирамид, старше письменности, старше самого Египта как государства. Такие архаичные вещи обычно вымирают первыми: их стесняются, редактируют, задвигают на периферию.
Мина не задвинули. Его выносили на главную площадь до самого конца, три тысячи лет, и вынос этот делал лично царь.
Разбираемся, почему самый первобытный обряд Египта пережил всё остальное.
Самый старый бог, которого мы знаем в лицо
В 1893–1894 годах Флиндерс Питри копал Коптос — по-египетски Гебту, нынешний Кифт, город на Ниле там, где от реки уходит на восток дорога через пустыню к Красному морю.
Он нашёл три колоссальные известняковые статуи. Огромные, грубые, сильно разрушенные. Сейчас они в Эшмоловском музее в Оксфорде.
Датировка — конец додинастики, примерно 3300–3000 годы до н. э. То есть это до объединения Египта, до первой династии, до иероглифики в сложившемся виде. Одни из самых ранних крупных скульптур во всей египетской истории.
И это уже Мин. Узнаваемый: та же поза, тот же жест, тот же силуэт, который потом три тысячи лет будут вырезать на стенах.
По бокам у колоссов вырезаны рельефы — раковины, слоны, быки, какие-то знаки. Слоны. В Египте. Это глубина, из которой ещё не вылезло почти ничего из того, что мы называем египетской культурой.
Фаллосы у колоссов отбиты — как и почти у всех статуй Мина, дошедших до нас. Кто и когда: тут вариантов много, от античного благочестия до позднего. Отдельная и довольно смешная глава — как с этим обращались уже в наше время: викторианские публикации XIX века изображения Мина либо не воспроизводили вовсе, либо кадрировали так, чтобы кадр обрывался по пояс. Целое поколение читателей узнало о существовании Мина примерно ничего.
А египтяне три тысячи лет носили это на плечах через город.
И ещё одна деталь, которую я обожаю. У Мина есть эмблема — знак, который ставят на его штандарт и по которому его опознают.
Никто не знает, что это.
Знак есть в списке Гардинера, он вырезан тысячи раз, его форма прекрасно известна: что-то вроде вертикальной штуки с двумя выступами и загогулиной. Предположения выдвигались всякие: молния; дверной засов; окаменелая раковина белемнита; две раковины; стрела; шкура; ещё десяток версий.
Ни одна не доказана. Главный символ древнейшего египетского бога — нерасшифрованный значок. Мы носим его в базах данных под номером и понятия не имеем, на что смотрим.
Мне это нравится больше любой расшифровки. Мин старше объяснений.
Что именно выносили
Праздник называется Перет Мин — «Выход Мина». Дата: начало сезона Шему, то есть жатва. Год у египтян делился на три сезона по четыре месяца: Ахет — разлив, Перет — всходы, Шему — сушь и уборка. Праздник Мина стоит на стыке: поля созрели, пора резать.
Полнее всего обряд сохранился в двух местах, оба фиванские, оба заупокойные храмы великих Рамсесов: Рамессеум (Рамсес II, XIII век до н. э.) и Мединет-Абу (Рамсес III, XII век до н. э.). В Мединет-Абу лента рельефов уцелела лучше, и по ней восстанавливают порядок.
Идёт он примерно так.
Царь выходит из дворца. Его несут в паланкине — переносном кресле на шестах, — с опахалоносцами по бокам. Он не идёт пешком. Он движется как предмет культа.
Выносят Мина. Статую поднимают на длинных шестах, и несут её человек двадцать с лишним — на рельефе они изображены рядами, согнувшись под весом. Статуя укрыта: над ней балдахин, вокруг покровы. Показывают не всё и не всем.
Идут штандарты. И вот тут интересное: среди штандартов несут статуи царских предков — предыдущих правителей, целым списком. Рамсес III идёт на праздник в сопровождении своих мёртвых.
Идёт царица-мать. Не жена. Мать. Её присутствие прописано и изображено, и это не любезность — это, как мы скоро увидим, богословие.
Идёт белый бык. Живой.
Идут музыканты, певцы, жрецы, воины, номархи, знать. Толпа.
Процессия приходит на место. Статую ставят. Царь кадит, возливает, приносит подношения. Поют гимны.
А потом царю подают серп.
Царь с серпом
Он срезает первый сноп полбы.
Полба — бедет, эммер, основной пшеничный злак Египта, из которого пекли хлеб и варили пиво. Не ячмень, не современная пшеница — колючая архаичная полба, которую и молотить-то мучение.
Серп на изображениях — золотой; настоящий, рабочий египетский серп — деревянная изогнутая рукоять с вклеенными кремнёвыми зубчиками, вещь, которой действительно жнут.
Царь срезает сноп. Сноп подносят богу.
Постой на этом месте подольше, потому что тут вся суть.
Первый сноп не едят. Он не идёт в закром, не идёт на хлеб, не идёт в пиво. Он идёт обратно — тому, от кого пришёл.
Урожай в Египте — государственная экономика в чистом виде. Зерно — это налог, армия, стройка, всё. И вот самое первое, что страна получает от нового урожая, — самое первое — не достаётся стране.
Это не благодарность. Не «спасибо тебе, боже». Египетская логика жёстче и практичнее: первое принадлежит источнику. Всегда. Взял себе первое — присвоил не своё, и на следующий год источник может не сработать.
И режет его лично царь. Не жрец, не крестьянин, не управляющий. Тот, кто наверху пирамиды, обязан раз в году взять в руки инструмент и сделать работу руками — на глазах у всех, кто эту работу делает круглый год.
Египетская монархия три тысячи лет держала в уставе процедуру, которая заставляет высшую власть согнуться в поле. Раз в год, но обязательно.
Белый бык
Рядом идёт белый бык — Ка-хедж, «Белый Бык», животное Мина.
Он не Апис. Это надо развести сразу, потому что путают. Апис в Мемфисе — бык Птаха, оракульное животное с приметами на шкуре, за которым ухаживают, у которого спрашивают, которого мумифицируют и хоронят в Серапеуме. Мневис в Гелиополе — бык Ра. Бухис в Армане — бык Монту. Это всё быки-воплощения: бог живёт внутри конкретного животного.
Белый бык Мина — не такой. Он не оракул и не жилище. Он идёт рядом.
Он — то же самое, что фаллос статуи, только живое и на четырёх ногах. Дублирующий знак. Бог в процессии заявлен дважды: неподвижной спелёнутой фигурой, у которой стоит, и живым дышащим животным, которое ходит само.
Белый цвет — чистота, но не в смысле нравственности. Хедж — это ещё и цвет белой короны Верхнего Египта, цвет светлого, цвет неразбавленного. Белый бык — это сила без примеси.
И вот что важно: бык живой и идёт своими ногами. Статую несут. Царя несут. Бык — единственный участник главной процессии, который сам передвигается.
Мне кажется, это не случайно, и вот почему. Всё остальное на этом празднике — конструкция: вырезанная статуя, поднятые шесты, вынесенные предки, отрепетированный обряд. А посередине идёт тварь, которую не сконструировали. Она просто есть, она дышит, ей всё равно на литургию. Живое, вставленное в самый центр рукотворного.
Четыре птицы
И последний элемент, самый архаичный из всех.
Выпускают четырёх птиц — гусей — на четыре стороны света.
Каждой даётся поручение. Смысл текста: лети, объяви богам юга — что Гор, сын Исиды и Осириса, принял Великую Корону. То же самое — северу, западу, востоку.
Птица как гонец. Четыре стороны как все, кого это касается.
Это, по всему, один из древнейших уцелевших ритуальных жестов Египта — та архаика, которая проросла сквозь всё позднее богословие и осталась стоять посреди храма Рамсеса III.
Заметь, что объявляют. Не «урожай собран». Не «бог доволен». Объявляют, что царь взошёл.
Праздник жатвы объявляет миру не про зерно. Про власть.
Потому что для египтянина это одно и то же событие. Хлеб вырос — значит, царь действующий. Царь на месте — значит, хлеб вырастет. Это не метафора и не пропаганда: это их модель причинности, и опровергнуть её нечем, потому что хлеб действительно рос.
Почему праздник потенции — именно в жатву
А вот теперь главный вопрос, и его почему-то почти не задают.
Мин — бог потенции. Возбуждённый, с латуком в саду, с быком под боком, «тот, кто оплодотворяет».
Логично было бы праздновать его при севе. Бросил зерно в землю — вот тебе и оплодотворение, вот тебе и просьба, чтобы взошло.
Но праздник Мина — на жатве. Когда всё уже выросло. Когда просить нечего, потому что урожай вот он, стоит.
Зачем возбуждённый бог там, где дело сделано?
Я думаю, ответ такой, и он совсем не праздничный.
Жатва — это уничтожение поля.
Посмотри, что физически происходит. Полгода стояло живое, зелёное, потом золотое, шуршащее, по пояс. Приходят люди с серпами и срезают всё под корень. К вечеру — голая земля, стерня, пыль. Поле, которое кормило страну, убито за несколько дней, руками той же страны.
Урожай — это одновременно изобилие и бойня. Египтянин, стоящий на сжатом поле, смотрит на пустоту, которую сам и сделал.
И вот в этот самый момент ему выносят бога, у которого стоит.
Заявление читается так: то, что срезано, — не всё. Сила, которая это подняла, никуда не делась. Она стоит.
Не поле важно. Поля больше нет. Важно, что осталось то, что делает поля.
Праздник Мина — не про урожай. Праздник Мина — про то, что источник переживает свой продукт.
И справлять его надо именно тогда, когда продукта не осталось, потому что только тогда вопрос честный. Пока колосья стоят, верить в источник легко. Вера проверяется на стерне.
Отсюда и всё остальное в процессии, и оно вдруг складывается в одну мысль: предки — те, кто уже сжат, кого больше нет, и они идут в строю. Мать царя — та, из которой он вышел, живая и рядом. Белый бык — сила, идущая сама. Птицы — объявление, что несмотря на голое поле, царь стоит. И первый сноп, отданный обратно.
Весь праздник — это один жест: мы всё срезали, и мы не боимся, потому что то, что растит, — при нас.
Камутеф: бык своей матери
Теперь про мать, потому что без неё половина непонятна.
В Фивах Мин срастается с Амоном, и получается Амон-Мин, а точнее — Амон-Камутеф.
Ка-мутеф переводится буквально: «Бык своей матери».
Первая реакция нормального человека — поморщиться. Вторая, если подумать, — восхититься, потому что это одна из самых плотных конструкций во всём египетском богословии.
Смысл вот какой. Бог, чтобы существовать, должен быть порождён. Но если его кто-то породил, значит, есть кто-то раньше и главнее него, и он не первый. Проблема.
Решение: он сам себя порождает. Он — собственный отец. Мать даёт материю, форму, тело; отцом выступает он сам. Отсюда: бык своей матери. Он оплодотворяет ту, из которой рождается, и рождается снова.
Это не про инцест. Это про самоподдерживающийся цикл, записанный единственным языком, который был у египтян под рукой, — языком родства и тел.
И теперь смотри, зачем в процессии царица-мать.
Царь на празднике Мина — не человек Рамсес. Он должность, воплощённый Гор, и должность эта обязана воспроизводить себя сама. Каждый новый царь — тот же царь. Не потомок предыдущего в бытовом смысле — тот же самый, заново взошедший.
Мать в процессии — это та, из которой он вышел, стоящая рядом с тем, кто из неё вышел, в тот момент, когда он объявляет о своём восхождении и режет первый сноп. Камутеф в живой сборке: источник и продукт в одном кадре.
Ровно то же, что и с полем. Сжали — и вот стоит тот, кто растит.
Латук, пустыня и странная география Мина
Пара деталей, без которых портрет неполон.
Латук. За спиной Мина на изображениях — грядка высоких растений. Это египетский салат-латук, длинный, стоячий, не похожий на наш кочанный. Если такой латук надломить, из него идёт белый млечный сок. Дальше объяснять не надо, египтяне и не объясняли: латук растёт в садах Мина, его подносят, его едят.
Ботаническая ассоциация, ставшая литургией. Египетская религия постоянно так работает: смотрит на реальную вещь и видит принцип.
Города. Мин сидит в Коптосе (Гебту) и Ахмиме (Ипу). Оба — на восточном берегу, оба — там, где от Нила уходят дороги в пустыню: через Вади Хаммамат к каменоломням и дальше к Красному морю.
И вот парадокс, на который редко обращают внимание. Бог плодородия, бог всходов, бог млечного сока — хозяин самого сухого места в стране. Экспедиции за камнем и золотом молились Мину. Люди, уходившие в Восточную пустыню, где нет ни травинки, брали с собой его имя.
Почему? Потому что Мин — не бог растений. Мин — бог того, что поднимается и идёт. Всходы, эрекция, караван, выходящий в пустыню, экспедиция, возвращающаяся с камнем. Это одна и та же функция: выйти и добыть.
Плодородие — только самый очевидный её случай.
Греки. Придя в Египет, они посмотрели на Мина и опознали Пана. Ахмим стал Панополем. Отождествление, честно говоря, ленивое — уловили одну черту и обрадовались. Но что-то они поймали: обоих не получалось приручить и обоих не удавалось сделать приличными.
Второй слой: сила, которая переживает урожай
Собери принцип, потому что он приложим гораздо шире, чем к зерну.
Маат — не благополучие и не изобилие. Урожай сам по себе — не Маат. Урожай — продукт, и он расходуется: съедается, сгнивает, уходит в налог.
Маат здесь — то, что воспроизводится. Не колос, а способность земли поднимать колос. Не хлеб, а то, из чего он бывает.
Исфет — это когда источник сработал в последний раз. Когда урожай снят, а поднимать больше нечем. Внешне момент неотличим от изобилия: закрома полные, всё хорошо. Разница вылезет через год.
Это одно из самых опасных мест в жизни человека, и почти никто его не видит вовремя, потому что оно замаскировано успехом.
Ты закрыл проект. Ты вырастил детей. Ты доделал книгу. Ты выдержал год. Поле сжато, зерно в амбаре, все хвалят.
И вопрос, который надо задать в эту секунду, а не через полгода: у тебя ещё стоит?
Не «доволен ли ты». Не «устал ли». Вопрос: осталась ли в тебе сила, которая это подняла — или ты вложил в урожай всю, до последней, и теперь на стерне сидит пустой человек, который об этом ещё не знает?
Вот что диагностирует праздник Мина, и вот зачем его ставили именно на жатву.
Выгорание в этой оптике — не усталость. Выгорание — это сжатое поле без Мина. Урожай есть. Растить больше нечем. И самое подлое в нём то, что снаружи это выглядит как достижение, и все вокруг поздравляют.
Практика: как отметить выход Мина
Рабочая часть. Праздник Мина — редкий случай, когда древний обряд переносится почти целиком, потому что он весь состоит из проверяемых действий.
Когда
Египетская привязка — начало Шему, жатва. Не гонись за точной датой по пересчёту календарей, там всё равно спорят.
Практический критерий: твоя жатва. Момент, когда что-то большое закончено. Проект сдан. Экзамен сдан. Ремонт доделан. Год отработан. Книга написана. Ребёнок пошёл в школу.
Не когда начал. Когда кончил. Праздник Мина — не про старт, он про то, что бывает сразу после финиша, в те несколько дней, когда ты стоишь на голом поле и не знаешь, что чувствовать.
Это, кстати, лучшее время, потому что оно пустое и потому что в нём люди ломаются чаще всего.
Протокол
- Признай пустое поле. Первое действие — не радость. Сядь и назови вслух, что именно кончилось. Не «я закончил проект», а «того, чем я жил полгода, больше нет». Жатва — это утрата, и её надо назвать, иначе она пойдёт фоном.
- Первый сноп — не тебе. Возьми самое первое, что пришло от урожая: первые деньги, первую похвалу, первый результат. И отдай. Не остаток, не десятину «с чего не жалко» — первое. Кому — решай сам: подношение на алтарь, деньги тому, кому нужнее, работа, сделанная бесплатно. Важно только одно условие: тебе от этого не должно ничего вернуться. Ни репутации, ни благодарности, ни налогового вычета. Первое уходит насовсем. Это единственное, что делает жест жестом, а не инвестицией.
- Возьми инструмент в руки. Царь брал серп. Ты — что угодно, чем делается чёрная часть твоего дела и что ты давно спихнул на других или на автоматику. Один раз, руками, целиком, плохо и медленно. Смысл не в пользе: смысл в том, что власть, оторвавшаяся от работы, за год превращается в декорацию.
- Выведи предков. Назови вслух тех, кто делал это до тебя. Учителя. Родителей. Тех, чьим ремеслом ты кормишься. Мёртвых, у которых ты это взял. Рамсес III шёл на праздник со статуями всех предыдущих царей — не из вежливости, а чтобы показать, что должность старше него. Твоё дело тоже старше тебя.
- Приведи живое. Белый бык — то, что идёт само, что не сконструировано и не отрепетировано. Практически: в этот день сделай что-то живое и бесполезное. Сходи к воде. Приготовь еду руками. Займись любовью. Заведи что-нибудь растущее. В конструкции должно быть одно дышащее, иначе конструкция мёртвая.
- Объяви на четыре стороны. Это не мистика, это гигиена. Скажи вслух и другим людям, что кончено и что ты стоишь. Не хвастовство — фиксация. Незакрытое вслух дело продолжает тянуть из тебя, как незакрытая сессия.
Проверка Мина: у тебя ещё стоит?
Главная часть праздника. Признаки, что источник цел:
- на пустом поле тебе тревожно, а не пусто. Тревога — это сила, которая ищет, куда деться. Пустота — это когда её нет;
- через несколько дней начинает чесаться взяться за новое. Не «надо бы», а тянет;
- ты можешь назвать, чего хочешь дальше, — хотя бы приблизительно;
- тебе интересно чужое дело. Живой источник любопытен.
Признаки, что источника нет:
- слово «дальше» вызывает тошноту;
- радости от сделанного нет вообще — ни капли, только облегчение;
- хочется только лежать, и лежание не восстанавливает: спишь двенадцать часов и встаёшь тем же;
- ничего не хочется телом. Совсем. Это, кстати, самый прямой признак, и не случайно бог этого праздника выглядит именно так, как выглядит.
Если признаков второго списка больше — праздник Мина ты не отмечаешь. Тебе не подношение нужно, а восстановление, и это отдельная работа, долгая и не ритуальная. Проводить обряд изобилия на выгорании — всё равно что резать сноп на голом поле: жест есть, снопа нет.
Ошибки
- Праздновать урожай, а не источник. Самая частая. Человек устраивает себе награду: отметил, потратил, накупил. Это не праздник Мина, это премия. Мин смотрит не на амбар.
- Отдать не первое, а лишнее. Отдал остаток — не отдал ничего. Работает только первое, и именно потому, что жалко.
- Пропустить голое поле. Сразу вписаться в следующее, не постояв на стерне. Кажется энергичным, на деле это способ не заметить, что источник кончился. Заметишь через два года и очень дорого.
- Стыдиться формы. Мин выглядит так, как выглядит, и это не эпатаж и не про секс. Викторианцы кадрировали его по пояс и в результате не поняли о Египте ничего. Не повторяй: сила, которая поднимает колос, и сила, которая поднимает тело, — одна и та же, и египтяне ровно это и изобразили, без иносказаний.
- Ждать от Мина утешения. Он его не даёт. Он не про «всё будет хорошо». Он про «встань».
Три с половиной тысячи лет назад в Египте нашли способ сказать простую вещь, для которой у нас до сих пор нет слов.
Они не говорили «не выгорай». Они не говорили «береги себя». Они выносили на голое, только что сжатое поле статую бога, у которого стоит, вели рядом белого быка, ставили в строй всех своих мёртвых царей, приводили мать царя, и царь брал серп и резал первый сноп — чтобы отдать его обратно.
А потом выпускали четырёх гусей на четыре стороны: объявите, что он взошёл.
Поле пустое. Урожай в амбаре. Всё срезано.
И посреди этого стоит древнейший бог страны, старше письменности, с нерасшифрованным значком на штандарте, и одним своим видом сообщает единственное, что имеет значение на сжатом поле:
то, что растит, — при вас.
Проверь, при тебе ли оно. И отдай первый сноп.