Заговор в России запрещали непрерывно почти тысячу лет, и по этим запретам сегодня удобнее всего восстанавливать саму практику: обличитель перечисляет то, что видит. Разбирать их стоит не ради истории права, а ради понимания, чего именно традиция боялась, что прятала и как перестраивалась под давлением.
На чём стоит запрет
Церковное возражение против заговора одно и всегда одно и то же: текст обязывает. Молитва просит, заговор понуждает — и неважно, чьи имена в нём названы. Если формула действует сама по себе, при верном произнесении и соблюдении условий, то она обходит волю Божию, а сила, которая на неё отзывается, по определению не Божия.
Отсюда две вещи, которые постоянно путают. Церковь запрещала не «языческие остатки» — большинство преследуемых текстов были насквозь христианскими по лексике. Запрещался механизм. Именно поэтому «спасительные молитвы», где нет ни единого нехристианского слова, попадали под запрет наравне с прямым обращением к нечистому: об этой подмене есть отдельный разбор в рубрике.
Второе — запрет всегда шёл рядом с признанием действенности. Ни один документ не говорит, что заговор не работает. Спор о происхождении силы, а не о её наличии.
Ранний слой: епитимья, а не казнь
Ещё по княжеским церковным уставам ведовство, зелейничество и «чародеяние» отходили в церковный суд — это была дисциплинарная область, как блуд или нарушение поста.
Наказание задавалось епитимийниками и позже Номоканоном при Большом Требнике: отлучение от причастия на срок, чаще всего от трёх до шести лет, с поклонами, сухоядением и стоянием в притворе. Для деревни это было тяжело — отлучённый выпадал из общинной жизни, — но не смертельно, и что важнее, срок кончался. Из этого выросло устойчивое отношение: работа со словом есть грех, за который положено отговеть, а не преступление, за которое лишают жизни.
Стоглав и списки отреченного
Собор 1551 года дал самый подробный ранний перечень. В нём названы волхвы, кудесники, звездочётцы, обращение к ним ради здоровья и удачи, а рядом — книги, которые надлежит истреблять: Рафли, Шестокрыл, Воронограй, Остромий, Зодий, Аристотелевы врата и прочие «еретические отреченные».
Списки отреченных книг вообще старше Стоглава и переписывались из сборника в сборник веками. Практический смысл их для тебя простой: это оглавление низовой книжности. Что перечислено в индексе — то и ходило по рукам. Гадательные тетради, громники, лунники, снотолкователи, «Сон Богородицы», письма о неделе, молитвы от трясавиц — всё это известно нам во многом потому, что кто-то старательно составлял списки на изъятие.
XVII–XVIII века: закон становится жёстче
Перелом происходит, когда дело переходит из церковного суда в государев.
- Указ середины XVII века против бесовских игрищ и волхвования требовал ломать домры и гусли, жечь отреченные книги, а упорных бить батогами и ссылать.
- Сыскные ведомства — Преображенский приказ и позже Тайная канцелярия — брали заговорные письма как вещественную улику. Особенно опасны были присушки и тексты «на подход к судье и начальнику»: обнаруженная тетрадка тянула за собой обвинение в умысле против властей.
- Воинский артикул петровского времени поставил чернокнижие и идолопоклонство в начало перечня преступлений, с сожжением для тех, кто «через то вред учинил», и телесным наказанием для прочих.
- Духовный регламент обязал приходское духовенство доносить о суевериях, ложных чудесах и знахарях по начальству. Это перевело попа из соседа в надзиратель — и во многом объясняет, почему деревня прятала свои тетради именно от него.
- Указы аннинского времени о волшебниках прямо предусматривали сожжение для тех, кто ради обмана призывал нечистого.
Практика при этом была мягче писаного права: до высшей меры доходило редко, чаще били кнутом, ссылали на работы, отдавали в монастырь под начал. Но эпоха «волшебных тетрадок» — время, когда за исписанный лист можно было потерять всё.
XIX век: суеверие как проступок
Уложение о наказаниях середины XIX века свело дело к сравнительно нестрашным санкциям: аресту, штрафу, передаче виновного церковному покаянию. Отдельно преследовались лжепредсказания и распространение суеверий с корыстью. Мировые суды позже разбирали знахарство ещё и как врачевание без права.
Церковная сторона осталась прежней: епитимья, недопуск к причастию, увещевание. Реальный вес имело не наказание, а гласность. Пока дело не вышло за околицу, приходский священник обычно смотрел сквозь пальцы: он жил среди этих людей, крестил их детей и знал цену ссоре с деревней. Дознание начиналось, когда был донос, смерть или скандал.
Что делали с обвинённым: порядок
По консисторским материалам последовательность выглядела так.
- Донос — от причетника, соседа, обиженного клиента или родни умершего.
- Обыск в избе: искали тетради, списки, ладанки, коренья, воск, кости, землю с могилы.
- Допрос с требованием назвать, от кого перенято слово. Это был ключевой вопрос: цепь передачи интересовала следствие больше самих текстов.
- Изъятие и уничтожение рукописей, иногда с публичным сожжением при народе.
- Епитимья — срок отлучения от причастия, поклоны, пост, публичное покаяние в притворе.
- Для клира — запрет в служении, перевод, в тяжёлых случаях лишение сана.
Текст под эту задачу — короткое слово на допрос и неправый суд, из того разряда, что и брали при обысках:
Встану я, раб Божий, благословясь, пойду перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в ворота, ко двору судному, ко крыльцу казённому.
Замкни, Господи, уста злым языкам, что на меня говорят: судье — глядящему, писцу — пишущему, доносчику — доносящему.
Как в замке ключа не видать, так бы моего слова им не слыхать, а моей вины им не сыскать.
Стою я в правде, а неправда за порогом. Слово моё крепко.
Как традиция перестроилась
Давление не убило практику, а изменило её форму, и следы этой перестройки видны в текстах до сих пор.
- Христианизация оболочки. Чем строже спрашивали, тем плотнее заговор обрастал молитвенным зачином, престолами, святыми именами и «аминь» на закрепке. Формально — домашнее моление.
- Уход в устность. Записывать стало опасно, и лучшие мастера держали слово в памяти, а тетради заводили только на длинные тексты вроде пастушьего отпуска.
- Тайна как техника. Правило «показанное чужому не работает» удобно совпало с необходимостью прятать. Обе причины срослись, и сегодня их уже не разнять.
- Перенос в старообрядческую и окраинную среду, где надзор был слабее, а рукописная традиция крепче.
Признаки беды и что делали
Дурными знаками перед бедой считались: пропажа тетради, найденный посторонним список, порванная ладанка, чужой в доме у божницы. По этим приметам работу останавливали заранее — не брали заказов, не читали над водой, тетрадь выносили из избы и прятали в поле, в бане или на пасеке, но не под порогом и не в подполе, где ищут первым делом.
Если дело всё же завели, деревенская тактика была однообразной: не отпираться от лечения, но отрицать перенятие слова от человека, ссылаясь на «от бабки слыхал, а какой — не упомню». Обрыв цепи защищал остальных. Отсидевший епитимью возвращался к работе почти всегда — репутация от наказания скорее росла, чем падала, потому что в деревне это читалось как подтверждение силы.