Есть большой пласт текстов, которые в деревне называли молитвами, а работали ими как заговорами. Их писали от руки, носили на теле, читали счётом и смывали водой в питьё. Церковь называла их ложными молитвами и изымала; крестьянин видел разницу с настоящей молитвой отлично и всё равно держал их за пазухой — потому что от них требовалось действие, а не общение.
Чем молитва отличается от заговора по существу
Разница не в лексике и не в благочестии, а в устройстве.
Молитва — прошение. Ответ на неё не гарантирован, срок не назначен, форма свободна, повтор не обязателен. Она обращена к воле, которая может и не согласиться.
Заговор — предписание. У него есть исполнитель, адресат, срок, условия и обязательный результат при правильном исполнении. Форма жёсткая: сбился в слове — работа не пошла.
Подмена случается там, где текст сохраняет молитвенную лексику, но получает заговорную механику: счёт повторов, время, направление лица, требование натощак, требование тайны, обещанный перечень выгод. По этому набору признаков ты всегда отличишь, чем именно тебе дали пользоваться.
Три способа подмены
Первый — канонический текст в заговорной функции. Тут ничего не сочинялось, брали церковное и применяли по-своему.
- «Да воскреснет Бог» (молитва Честному Кресту) — читалась трижды или девять раз на нечистое место, на порог, на перекрёсток, при ночном страхе.
- Псалом девяностый, «Живый в помощи» — самый частый носимый текст. Списанный на бумажку, он зашивался в одежду уходящему на войну, на промысел, в дорогу.
- «Богородице Дево, радуйся» — от испуга, читалась над водой и на маковку ребёнка.
- «Отче наш» задом наперёд — уже вредоносное употребление, встречается в записях о порче и на суде фигурировало как отдельная тяжесть.
Второй — заговор в молитвенной оправе. Текст полностью низовой, но начинается с крестного знамения, вставлен в обращение к Богородице или святому и заканчивается троекратным «аминь» вместо морского замка. Именно эти вещи и звались в народе «спасительными молитвами». Формально они выглядят как домашнее моление, по составу — чистая заговорная конструкция.
Третий — апокриф, превращённый в оберег. Здесь текст даже не читают ради смысла: его носят.
Реестр ходовых апокрифов
Пересказываю сюжеты своими словами — сами списки ходили в десятках изводов, и точных редакций у них нет.
- Сон Богородицы. Богородица засыпает и видит во сне будущие страдания Сына — суд, крест, гвозди, погребение. Проснувшись, рассказывает сон Христу, и Он подтверждает: всё так и будет. Дальше идёт главное для практики — обещание: у кого этот рассказ переписан и при себе, тот не сгорит, не утонет, не умрёт без покаяния, в суде оправдается, в родах разрешится. Самый распространённый рукописный текст русской деревни, и самый преследуемый.
- Иерусалимский свиток, он же письмо о почитании воскресенья. Послание будто бы упало с неба и требует не работать в воскресный день, грозя карами. Списывали и вешали в избе.
- Сказание о двенадцати пятницах. Перечень постных пятниц перед большими праздниками, каждой приписана своя выгода — от внезапной смерти, от бедности, от вражьего меча. Работал как календарь личных обетов.
- Молитва от двенадцати трясавиц. Святой встречает у моря двенадцать простоволосых сестёр-лихорадок, заставляет их назвать себя по именам — Трясея, Огнея, Ледея, Гнетея, Знобея, Ломея, Пухнея, Желтея, Корчея, Глухея, Глядея, Невея — и связывает их именем. Схема «назови и свяжи» тут та же, что во всяком заговоре на именование беды; о трясавицах есть отдельный разбор.
Как их писали и носили
Порядок, общий для большей части записей.
- Списывают от руки. Печатное не годилось; сила приписывалась собственноручному письму. Списывать полагалось без ошибок и без пропусков, а пропущенное слово считалось порчей всего списка.
- Материал — бумага, реже холст или береста; чернила, а на сильные случаи — свой состав, вплоть до крови из безымянного пальца.
- Время — на растущей луне, в постный день, до восхода, натощак, в чистой рубахе.
- Складывают в узкий свёрток крестом или треугольником, зашивают в холщовый мешочек — ладанку. В мешочек добавляли ладан, кусочек воска от свечи, крошку просфоры, четверговую соль.
- Носят на гайтане вместе с крестом, но не поверх него; женщины — в поясе, солдаты — в шапке или в сапоге, роженицам клали под изголовье.
- Читают счётом: три, девять, двенадцать или сорок раз, лицом на восток, вполголоса.
- Смывают. Приём отдельный и очень характерный: написанное на бумаге омывают святой водой в чашку, воду дают пить больному или умывают ею лицо. Текст в этом обиходе — вещество, а не сообщение.
- Не показывают. Показанный чужому список теряет силу; найденный посторонним подлежит перезаписи.
Тексты передавали по родству и по нужде: переписывали для дочери перед первыми родами, для сына перед рекрутчиной, для соседа перед судом. За список брали немного — хлеб, полотно, деньги мелочью, — но брали обязательно: даром отданный не работал.
Формула держит все обязательные части заговора и при этом выдержана в молитвенном строе — то самое смешение, о котором идёт речь:
Пресвятая Владычица Богородица, покрой меня, раба Божия имярек, честным Твоим покровом.
От пули летящей, от ножа острого, от огня палящего, от воды глубокой, от суда неправого, от слова хульного, от глаза завидущего.
Как Твой покров ни ветром не сдунуть, ни огнём не спалить, ни водой не смыть, так и меня, раба Божия, ни стрелой не взять, ни словом не сглазить.
Стою я под покровом, а беда за порогом. Аминь. Аминь. Аминь.
Что говорила церковь
Тут расхождение прямое, и сглаживать его незачем. Апокрифические молитвы попадали в индексы отреченных книг, их запрещали читать, переписывать и хранить, а найденные при обыске тетради изымались и уничтожались. Основание внятное: текст обещает механическое спасение по факту ношения, что снимает и покаяние, и волю Божию.
Духовенство боролось с этим веками и почти без успеха — потому что предлагало другое. Церковь давала надежду, апокриф давал гарантию, а крестьянину нужна была гарантия. Прямое следствие: списки ходили в рукописях до середины XX века, а в старообрядческой среде и дольше.
Признаки отклика и сбои
Работающим считался список, который «греет» — ощущение тепла под ладанкой перед опасностью, тяжесть на груди при чужом дурном слове. Хороший знак — сон в ту же ночь: вода чистая, дорога прямая, белый человек навстречу.
Сбои читались по вещи. Ладанка порвалась, шнурок сам развязался, бумага истлела раньше срока, чернила расплылись без воды — работа кончилась, список надо переписывать заново и старый не выбрасывать, а сжечь и пепел пустить по текучей воде. Потеря списка считалась предупреждением, а не бедой: обычно после этого не носили новый три дня и держали пост.
Отдельно оговаривалось, чего от такого текста не ждать. Он не лечит уже начавшуюся болезнь и не снимает наведённую порчу — это работа отдельная, со своими приёмами. Ладанка держит на пороге, а не выгребает то, что уже вошло в дом.