У традиции есть не только способы найти порчу, но и способы её не найти. Знахарь, отказавшийся браться, — фигура в записях такая же обычная, как знахарь, снимающий подклад, и отказ у него мотивированный: он опирается на набор признаков, по которым случай признаётся пустым. Эти признаки стоит перечислить отдельно, потому что без них вся диагностика превращается в машину, которая всегда отвечает «да».

Зачем традиции пустой случай

Причина не в милосердии, а в устройстве работы. Снятие затратно и рискованно: снимающий берёт часть на себя, тратит зори, ставит себя под обратный ход. Браться там, где брать нечего, значит потратить силу впустую.

Вторая причина деревенская и жёсткая. Объявленная порча — всегда обвинение. Сказал «на тебе наведено» — и в тот же день в деревне начинают считать, кто мог; дальше идут ссоры, битьё, изгнание, а иногда и смерть. За такое отвечали, и знающие это понимали. Отсюда правило, которое в рассказах повторяется устойчиво: сомневаешься — говори «нет», потому что ложное «нет» стоит одному человеку недомогания, а ложное «да» стоит деревне вражды на годы.

Проверки, которые должны дать ноль

Диагностика устроена так, что каждый её приём имеет ответ «пусто», и этот ответ так же читаем, как положительный.

Правило чтения то же, что и для положительного ответа: решает не один прибор, а совпадение двух разных. Одно чистое яйцо ничего не доказывает, чистое яйцо плюс всплывшие угли — доказывают. Ответ смешанный — половина за, половина против — считается ответом «пусто с сомнением», и при нём не снимают, а ждут и проверяют заново через неделю.

Главный признак: нет отклика

Это самое надёжное из всего, что традиция знает, и в записях оно проговорено яснее прочего. Снятие даёт отклик, а пустая работа отклика не даёт.

При настоящем наведении человека в момент снятия зевает залпами, прошибает потом, тянет в сон, слезятся глаза, идёт озноб; вода мутнеет, хлебный шар сереет и липнет, яйцо после катания теплеет, зевать начинает и сам знахарь. При пустом случае нет ничего: умыли три зари — ни зевоты, ни сна, ни ухудшения, ни улучшения, вода чиста, съёмник сух и лёгок.

Отдельно читают отсутствие ухудшения: настоящее снятие почти всегда даёт кратковременный откат на первый-второй день, работа «расходится», прежде чем отпустить. Не стало ни лучше, ни хуже — снимать нечего.

Устойчиво и обратное правило: пустой случай не возвращается. Порча, снятая наполовину, ходит волнами, привязанными к дням и часам; недомогание без наведения либо тянется ровно, либо уходит и не приходит.

Что традиция считала своим, а не насланным

Список того, что деревня объясняла без порчи, длинный, и он куда обширнее, чем принято думать.

Надсада. Надорвался на подъёме, на возу, на жатве — самый частый диагноз по мужчинам. Признак прямой: началось на работе и с определённого движения; к порче это не относили никогда.

Простуда, ветер, вода. Продуло, застудил ноги, напился холодного в жар, спал на земле. Говорили «сам наделал» и лечили баней, а не заговором.

Тоска по покойнику. Человек сохнет, не спит, теряет силы — по общему счёту не порча, а естественное следствие смерти близкого, особенно на первый год. Работали отпусками и поминовением.

Беременность и родильное. Слабость, обмороки, отвращение к еде, слёзы порчей не считались, пока не появлялось чего-то сверх обычного.

Возраст и род. «В роду у них такое» — довод, закрывавший вопрос: наследственная слепота, падучая, худоба, ранняя смерть по мужской линии считались своим, родовым.

Запой. Пьющий, который сохнет, буянит и видит чертей, порченым не признавался: тут работали заговором на отвращение к вину, а не снятием.

Голод и страда. Когда ослабевала вся деревня разом, на порчу не списывали: на порчу списывали то, что выделяется на общем фоне.

Собственное нарушение. Сел на порог, спал на меже, выкупался в неурочный день, ел на кладбище, свистел в избе. Тоже не порча: нет ни адресата, ни чужой воли, человек сам вошёл туда, куда не следовало. Такие случаи правили откупом или обходом, о которых сказано в своих статьях.

Самосглаз и похвальба

Отдельная и очень характерная категория: человек, который сам себя сглазил. Похвалился здоровьем, урожаем, сыном, коровой — и с того дня пошло на убыль; отсюда и обычай сплёвывать через плечо и отвечать на похвалу «не хвали, не сглазь».

Важно то, что самосглаз традиция отличает от порчи прямо и не путает с ней. Порча предполагает второго человека с волей, самосглаз — своё, без чужого участия. Работа с ним другая: не снятие и не возврат, а обереги на слово — молчание о своём, пояс, соль в кармане, вывернутый ворот. Возврат «на кого падёт» тут не делают вовсе: отсылать некому.

Испорчен молвой

Самое неудобное для традиции и при этом хорошо записанное: человек, заболевший от разговоров о порче.

Схема повторяется. По деревне идёт слух, что на такого-то наведено. Человек прислушивается к себе, спит хуже, ест хуже, вздрагивает при встрече с подозреваемой, ходит по бабкам, и каждая новая находит у него что-то своё. К третьему знахарю он болен по-настоящему — и болен именно тем, что его считают больным.

Узнавали такой случай по признакам:

Тут знающий не снимал, а отпускал: объявлял вслух, при свидетелях, что на человеке ничего нет, и делал короткий отпуск. Публичность здесь была рабочей частью приёма, потому что снимать надо было не с человека, а с деревни.

Текст под эту задачу:

Стану я, раба Божия, посреди избы, при чужих глазах, при своём слове. Смотрела я, глядела я: на воду глядела — вода чиста, на огонь глядела — огонь ровен, на воск глядела — воск гладок, на хлеб глядела — хлеб съеден. Нет на рабе Божием имярек ни призора, ни оговора, ни данного, ни насланного, ни в питьё положенного, ни в след закопанного. А что люди говорят, то людям и держать: чьё слово, тому и в рот, чей язык, тому и в зубы. Как с гуся вода, как с камня песок, так с раба Божия имярек чужая молва. Иди, слово пустое, откуда пришло, ходи по улице, лежи под забором, а в белое тело не входи, в ретиво сердце не садись. Отпускаю тебя, раб Божий, домой чистым, спи спокойно, ешь досыта, работай не оглядывайся. Слово моё коротко, дело моё пусто, и на том конец.

Как отказывали

Отказ строился по правилам, и правил было три.

Не оставлять ни с чем. Голое «ничего нет, иди домой» гнало к следующей бабке, поэтому отказ сопровождали хоть какой-то работой — умыванием на одну зарю, обходом дома, щепотью соли за порог. Дело давало опору вместо страха.

Не называть имён. Отказывающий никого не подозревал вслух и в разговоры о том, кто мог, не вступал.

Назвать причину. Говорили, от чего на самом деле: от надсады, от тоски, от того, что не спит и не ест. Названная бытовая причина работала не хуже воды, потому что убирала неизвестность.

Отказ бывал и другого рода — когда порча есть, но браться не берутся: не по силам, посажено крепче своего знания, посажено за дело. Это не пустой случай, и путать их нельзя; такой отказ звучал иначе — «есть, да не мне снимать», и человека отправляли к другому.

Оговорка, которую надо сделать

Всё перечисленное — счёт самой традиции, а не проверка её на верность. Признаки пустого случая работали внутри своей системы и решали свою задачу: не тратить силу зря и не бросать в деревню обвинение. Сходство части из них со здравым смыслом — надорвался, застудился, тоскует по умершему, напуган разговорами — не делает их медициной и не превращает знахаря во врача: там, где деревня видела надсаду, она видела именно надсаду, а не то, что назвал бы врач.

И то, что традиция знала прямо: проверка бывает недобросовестной. Бабка, находившая порчу у каждого пришедшего, — фигура в рассказах известная и осуждаемая; её звали не знахаркой, а наговорщицей, и хождение к ней считали опасным для всей деревни. Признак простой: у знающего порча находится редко, у наговорщицы — всегда.