Возврат — снятие с продолжением. Работу не гасят и не хоронят, а отправляют обратно к тому, кто её посадил, и делают это вслепую: имени не называют, а говорят формулу вроде «кто наслал, тому и вернись». Приём считается сильным, дешёвым по силам и опасным по последствиям, и именно из-за последствий традиция относилась к нему неоднозначно.
Что значит «на кого падёт»
Формула звучит как отказ от точности, но по внутренней логике это не отказ, а условие. Наведённое, по счёту традиции, помнит свою дорогу: у него есть хозяин, есть путь, которым оно пришло, и есть след, по которому его можно вернуть. Возвращающий не указывает адресата — он распускает работу и велит ей идти назад по своему следу. Кого она найдёт, тот и был хозяином.
Отсюда и название. «На кого падёт» означает буквально: на того, на кого ляжет, — и в народном счёте это ровно тот, кто виноват. Здесь и лежит вся спорность приёма, потому что практика показывала другое, и традиция это тоже знала.
Возврат отличают от именного отсыла, который делают, когда порчельник известен точно: снятое относят к его двору, закапывают в его тропу, забрасывают на крышу, а в тексте называют имя. Именной вернее, но грязнее — прямая работа против человека, с той же ответственностью, что и наведение, и с обратным ходом при ошибке в имени. Возврат вслепую такой ошибки не допускает по устройству, зато допускает другую, худшую.
Три способа
По воде. Самый мягкий. Воду, которой умывали или спрыскивали больного, не выливают за околицу и не гасят, а выплёскивают на тропу, по которой ходит порчельник, либо на перекрёсток, либо назад через порог на улицу. Читают, когда вода уже в воздухе, а не до броска. Отдаёт медленно и не всё; годится по сглазу и по мелкому наговору.
По съёмнику. Рабочий и самый ходовой. Тряпицу, шерсть, хлеб, скорлупу, вылитое яйцо — всё, чем сняли, — не жгут и не зарывают, а кладут в проходном месте: на перекрёсток, на межу, у колодца, на мост, под чужие ворота. Кладут открыто, чтобы подняли или наступили. Отдаёт полностью и сразу, но именно этот способ и бьёт вслепую по-настоящему.
С деньгами. Разновидность предыдущего, и самая безотказная по общему счёту: рядом со свёртком кладут монету. Считается, что монета обязывает — поднявший деньги принимает и работу, потому что взял плату. Отсюда деревенский запрет, живший дольше самого обряда: не подбирать денег на дороге и на перекрёстке.
По ветру. Без вещи вообще: выходят на зарю в открытое место, поворачиваются в четыре стороны и отпускают работу словом. Слабо, но безопасно для посторонних — ветер разносит и не сваливает всё на первого встречного.
Порядок
- Сперва снятие. Возврат не заменяет снятия. Сначала работу выводят из человека — умыванием, обтиранием, катанием яйца; возвращают уже снятое. Возвращать, не сняв, значит гнать её через больного повторно.
- Убыль луны, глухой час. Работают на убывающую, в сумерках или до первых петухов.
- Ничего своего. Ни волоса, ни нитки, ни следа возвращающего в свёртке быть не должно. Носят в тряпице, берут через ткань.
- Порог и ворота. Из дома выходят молча, через порог переступают левой ногой, ворота за собой не закрывают до возвращения.
- Дорога. Идут, не оборачиваясь и не отвечая на оклик. Встречного обходят слева. Заговорил по дороге — относ считается испорченным, и его не кладут, а несут обратно и жгут.
- Положение. Кладут на землю, не в яму и не под камень: возврат должен быть доступен. Свёрток не притаптывают.
- Слово. Читают, уже положив, стоя спиной к своему дому.
- Уход. Уходят другой дорогой, через воду, если есть — переходят ручей или мост: считается, что по воде за относчиком не пойдут. Дома моют руки и обувь, рубаху, в которой ходили, снимают и до утра не надевают.
Формула держит все обязательные части заговора:
Встану я, раба Божия, не благословясь, пойду не перекрестясь, из дверей не дверьми, из ворот не воротами, а задами да огородами, на четыре дороги, на серый камень, где след со следом сходится. Собрала я с раба Божия имярек всё чужое, всё наносное, всё насланное: призор и оговор, сухоту и ломоту, тоску и бессонницу, что в питьё было положено, что в след было закопано, что в постель было подложено. Не моё оно, не мне его и держать. Ступай, чужое, назад своей дорогой, как шло сюда, так и ступай отсюда: с крыльца на тропу, с тропы на дорогу, с дороги на четыре стороны — к тому, кто тебя сделал, к тому, кто тебя послал, к тому, кто тебя оплатил. Кто клал — тому и лежать, кто вязал — тому и развязывать, кто варил — тому и хлебать. Не знаю его имени, а ты знаешь; не вижу его лица, а ты видишь. На кого падёт, тот и хозяин. Слово моё крепко, дорога моя пряма, а мне назад не глядеть, и тебе за мной не ходить.
Признаки, что вернулось
Со стороны больного: улучшение резкое, часто в ту же ночь, и без обычного упадка сил, каким сопровождается перенос. Сон приходит сразу, спадает жар, уходит ломота. Второй признак — сны о дороге и о чужом дворе в первую ночь после относа.
Со стороны деревни: через несколько дней слух о том, что у кого-то слегло, скинула корова, случился пожар или человек слёг «без причины». Именно по такому совпадению в деревне и вычисляли задним числом порчельника, и именно поэтому возврат был приёмом публичным по последствиям, каким бы тайным он ни был по исполнению.
Знак, что не взяло: больному в ночь после относа делается хуже, а сам относчик начинает болеть — голова, ломота, тяжёлые сны, беспричинный страх. По общему счёту это значит, что работа не нашла хозяина и села на того, кто её нёс. Тогда относ ищут и забирают обратно — единственный случай во всей практике относа, когда возвращаться на место разрешено, — и то, что найдут, жгут в бане, а больного умывают заново.
Кто попадает под удар случайно
Здесь традиция расходится сама с собой, и расхождение надо назвать прямо, без попытки его сгладить.
Одна сторона держится счёта, что своя работа своего хозяина узнаёт: невиновный поднимет свёрток и не возьмёт ничего, потому что ему это не принадлежит. Такой довод в рассказах встречается постоянно и служит оправданием возврата.
Другая сторона говорит противоположное, и говорит на опыте: берёт первый, кто наступил или поднял, независимо от вины. Отсюда весь пласт бытовых запретов, который пережил саму практику: не поднимать на дороге деньги, узелки, гребни, платки, ленты, яйца; не наступать на разлитую воду и на золу; не пускать детей играть на перекрёстке; обходить лежащее на меже. Эти запреты — прямое свидетельство того, что деревня на деле считала возврат бьющим вслепую по-настоящему.
Чаще всего под случайный удар, по рассказам, попадали дети, потому что они подбирают всё, и беременные, которых считали открытыми ко всему наносному. Это второй довод против приёма, и он в записях звучит не как мораль, а как хозяйственный расчёт: возврат может стоить деревне больше, чем сама порча.
Отказ от возврата
Часть знахарей возврата не делала принципиально, и доля их была заметной. Довод двойной: вернувшаяся работа, ударив по невиновному, идёт дальше и приходит в итоге к тому, кто её отпустил, потому что распустивший отвечает за путь; и второе — возврат не лечит, больной выздоравливает, но связь между ним и порчельником остаётся открытой, и следующая работа придёт по той же протоптанной дороге.
Вместо возврата гасили — жгли съёмник в бане, а золу выносили на текучую воду, никому ничего не отправляя; закладывали — переносили на камень или в глухое дерево, чтобы залежалось и не двигалось, о чём сказано в статье о переносе на предмет; откупались, о чём отдельно; закрывали дорогу — ставили защиту на порог и на след, и это относится уже к профилактике и чистке дома.
Выбор между возвратом и гашением традиция оставляет за работающим и никакого общего правила на этот счёт не даёт. Но одно условие называется почти везде: возврат не делают, если знают, что порчу посадили за дело — за обиду, за долг, за увод мужа, за отнятую межу. По этому счёту такая работа стоит на правоте, и обратный ход через неё не проходит, а бьёт по тому, кто возвращает.