Приворот на еду

Приворот на еду — самый распространённый и самый грубый род любовной работы. Он не уговаривает и не притягивает, он вводит твоё в чужое тело и держит там. Именно поэтому его чаще всего делают бабы без всякого мастерства и именно поэтому у него самая тяжёлая отдача из всей присушечной техники.

Почему еда

В низовой традиции совместная еда — обряд родства. За один стол не садятся с чужим, из одной миски не едят с врагом, хлеб-соль делит только своя семья. Отсюда прямой ход: если чужого человека накормить своим, он станет своим по телу, хочет он того или нет.

Работает это по трём слоям, и их стоит различать, потому что от слоя зависит и сила, и цена.

Съеденное входит внутрь. Это самый глубокий канал привязки из всех, что знает традиция: ни след, ни вещь, ни ветер так близко не подходят. Отсюда быстрота — подсыпка берёт за три дня там, где наговор на ветер работает неделю.
В еду идёт телесное. Пот, кровь, слюна, вода с тела — то, что в других обрядах служит привязкой к человеку, здесь служит самим товаром: ты не привязываешь к себе, ты себя скармливаешь.
Еда варится и печётся. Огонь и пар дают наговору дорогу. Наговаривают на пар, «пока идёт», а не на остывшее.

Отсюда же главное ограничение приёма: приворот на еду вяжет тело, а не сердце. Он даёт присутствие, привычку, неспособность уйти — но не даёт любви и не даёт воли. Об этом ниже, в разделе о цене.

Откуда известно

Подсыпка записана повсеместно и почти без разночтений в самой сути — они начинаются на уровне материала. Юг и Поволжье дают больше работы с питьём: вино, брага, квас, чай. Север и Приуралье — с печёным: хлеб, лепёшка, пирог, блин. Сибирские записи чаще прочих упоминают травы и корни.

Расходится и вопрос о крови. В одних записях подмешивание месячной крови в еду и питьё — обычный бабий приём, о котором говорят вслух; в других его называют самым чёрным делом, ставят рядом с работой на могиле и считают, что оно портит и того, кому дано, и ту, кто дала. Обе позиции живые, и выбирать между ними приходится самому.

Про травы врать не стану: устойчиво по всей великорусской территории в любовной подсыпке фигурирует любисток (он же зоря, любим-трава) и корни любки двулистной — их различают на «мужской» и «женский» и кладут в питьё соответственно. Всё прочее — от области к области, и приписывать конкретную траву конкретной губернии без записи нечестно.

Материалы

Пот. Хлеб, размятый под мышкой или на груди, кусок теста, вынянченный в ладонях, соль, ношенная на теле трое суток. Самый мягкий и самый «чистый» из телесных материалов, с наименьшей отдачей.
Кровь. Три капли месячной крови в вино, в чай, в тесто. Берёт крепко и быстро, отдача самая тяжёлая.
Слюна. Наговор шепчется прямо в пищу, чтобы дыхание и слюна шли в неё; посуда после этого не ополаскивается.
Вода с тела. Вода, которой мылась, вода из-под ног, обмылок, вода с банной каменки после своего пара. Сюда же — работа через баню, о ней отдельная статья.
Волос. Запекают в хлеб или пирог. Приём известен, но грязный: волос в еде даёт не столько притяжение, сколько сухоту и порчу нутра, и от него чаще всего человек «садится желудком».
Соль. Наговорённая соль — самый удобный носитель, потому что не меняет ни вкуса, ни вида. Обычно её делают заранее и держат отдельно от съестного.
Мёд и сахар. Работают по подобию: как сладко во рту, так сладко на сердце. Слабый ход, годится как добавка к основному, а не сам по себе.

Порядок работы

Выбирай растущую луну, лучше первые дни после новолуния. Дни — четверг или пятница; в некоторых местах пятницу на любовное считают запретной, тогда берут четверг.
Готовь еду сама и одна: чужие руки в тесте рвут работу. Дверь заперта, окно занавешено, образа завешены или вынесены — работа отреченная.
Замеси тесто или поставь питьё. Телесное вводится не в начале, а в середине: в замешенное тесто, в налитое, но ещё не поданное.
Наговаривай на пар, низко над едой, чтобы дыхание шло в неё. Текст читается нечётное число раз — три, семь или девять, без запинки; сбился — начинай счёт заново.
Подавай своей правой рукой, не через порог, не через стол и не через чужие руки.
Смотри, чтобы съел или выпил при тебе и до конца. Недоеденное не выбрасывай в помои и не отдавай собаке чужого двора: остаток сожги в своей печи или скорми своей скотине.
Посуду мой сама и в тот же день; чужой рукой мытая посуда снимает половину работы.
Трое суток после этого не давай ему из своих рук ничего пустого — пустой посуды, пустого ведра, пустого мешка.

Формула держит все обязательные части заговора:

Встану я не благословясь, пойду не перекрестясь, дымным окном, задними вороты, тёмным двором, чёрным путём. Выйду в чисто поле, в широкое раздолье, стану на восток хребтом, на запад лицом. Есть в том поле печь кирпична, в той печи огонь неугасимый, у того огня три сестры — Тоска, Сухота да Забота. Пеку я хлеб на своём поту, на своём тепле, на своей крови горячей, солю его своею солью, кроплю своею слезой. Как этот хлеб рабу Божьему имярек в уста войдёт, в горло сойдёт, в утробу ляжет, в кровь его вступит, в кости его врастёт — так бы и я, раба Божья имярек, ему в кровь вступила, в кости вросла, в очи вошла, из мыслей его не вышла. Не мог бы он ни есть, ни пить, ни хлеба ломать, ни воды пить, ни с людьми говорить, ни спать ложиться, ни с постели вставать, покуда меня не увидит, покуда со мною слова не молвит. Как тело без хлеба не живёт, так бы он без меня не жил. Слово моё в хлебе, хлеб в утробе, ключ в устах, замок в крови. Кто мой хлеб отберёт, тот сам голодом изойдёт.

Отдельно про питьё

Наговорённое питьё берёт мягче хлеба и держится короче — обычно от новолуния до новолуния, после чего работу подновляют. Зато оно даёт слёзы и тоску, а не тупую привязку, и потому годится там, где нужен не лежачий муж, а вернувшийся человек. Питьё наговаривают трижды, каждый раз дуя на воду; между чтениями посуду поворачивают посолонь. Остаток допивает сама.

Признаки, что взяло

На третий-девятый день человек начинает ходить к твоему дому без повода и сам не может объяснить, зачем пришёл.
Ест охотно только твою стряпню, у других за столом кусок не идёт.
В разлуке тяжелеет телом: болит голова, мутит, тянет живот; при встрече отпускает.
Спит плохо, а при тебе засыпает мгновенно и тяжело.
Начинает сохнуть лицом и терять интерес ко всему, кроме тебя, — работа пошла в сушец.

Цена

Традиция называет её без обиняков, и обходить её нет смысла.

Первое: получаешь тело, а не человека. Присушенный на еду держится дома, но не работает, не хочет и не решает. По записям такого мужа зовут «съеденным» или «пареным»: он при жене, но толку с него нет. Это не оговорка морализатора, это то, чего в деревне ждали от подсыпки и ради чего её иногда делали.

Второе: подсыпка бьёт по нутру. Кровь и волос в еде дают отвращение к пище, рвоту, боль в животе и слабость, а мужчине — бессилие, ту самую «завязку», которую потом развязывают отдельным обрядом. Приворотом на еду можно испортить человека начисто, не желая того.

Третье: платит и та, кто делала. По устойчивому поверью, работа на своей крови возвращается женскими болезнями и трудными родами, а дети, зачатые в таком браке, растут слабыми и крикливыми. Насколько это верно — вопрос не к этнографу; но традиция это утверждает единогласно и цену считает справедливой.

Если нужно снять

Подсыпку снимают не там же, где ставили. Порядок общий: рвотное или обильное питьё с солью в первый же день, если дача была недавняя; после — окатывание в бане на убыль луны, отпой ключевой водой три зари подряд и отчитка. Найденный остаток еды сжигают на чужом огне, не в своей печи. Подробный ход разобран в статье о снятии присушки; развязку мужского бессилия — в статье о порче свадьбы, потому что чаще всего её ставят именно там.