Выкликнутое в храме имя не оставалось внутри прихода. Оно шло дальше — в волостной суд, в уездный, а после судебной реформы и в окружной, с присяжными и с газетной оглаской. Юридическая сторона кликушества показывает явление с того угла, который этнографический очерк обычно опускает: чем крик оборачивался для названного, кого именно судили и почему приговоры выходили такими, какими выходили.

Чем закон считал кликушу

Тут надо развести две вещи, которые постоянно путают.

Колдовство как таковое в России XIX века не было уголовным составом. Судить за то, что человек «портит», было не по чему: закон не признавал самой возможности. Дела шли по обходным статьям.

Кликушество закон считал обманом. Линия эта старая. Указ 1715 года прямо велел притворных кликуш брать под стражу и разбирать розыском, исходя из того, что крик подстроен; в 1737 году о кликушах предписывалось доносить. Синодальный период эту установку не менял: явление в принципе не отрицали, но конкретный случай считали подложным, пока не доказано иное. Уложение о наказаниях середины XIX века дало готовые составы — о суеверных обманах, о ложном разглашении чудес, о мошенничестве, — и под них кликушество подводилось без натяжки.

Итог парадоксальный и практически важный: в суде опаснее было быть кликушей, чем колдуном. Колдуна судить не за что, а кликуша — обманщица и клеветница.

Три типа дел

Разбирать надо по тому, кто на скамье.

Дело против кликуши. Обвинение — суеверный обман, разглашение ложных чудес, клевета. Такие дела возбуждались редко, обычно по донесению причта или по жалобе оговорённого. Наказания мягкие: церковное покаяние, арест на короткий срок, иногда прекращение за недоказанностью умысла — доказать притворство сложно.

Дело оговорённого. Названный «портельник» шёл в суд не как колдун, а по другому поводу, подобранному соседями: угрозы, брань, побои, поджог, «незаконное врачевание». Обвинение по существу было о порче, формулировка — о чём угодно другом. Такие дела самые многочисленные.

Дело о расправе. Самое тяжёлое. Односельчане били, изгоняли из деревни, жгли двор, топили и убивали того, кого выкликали. Тут судили уже толпу, и статьи шли обыкновенные: убийство, поджог, самоуправство.

Два дела, по которым это видно

Врачёво, Новгородская губерния, 1879 год. Крестьянку Аграфену Игнатьеву в деревне долго считали виновницей чужих болезней. Кончилось тем, что её заперли в избе и подожгли. Дело слушалось судом присяжных; вина в самом факте не оспаривалась, но приговор вышел мягче, чем предполагала статья. Показательно другое: свидетели говорили о порче как о вещи очевидной, и в этом с ними никто из деревни не спорил.

Ащепково, Смоленская губерния, 1898 год. В селе вспыхнуло кликушество разом у многих женщин; крик шёл на службах, выкликали одно и то же имя, дело дошло до расследования и разбирательства. По следам этой вспышки психиатр Н. В. Краинский написал книгу о порче, кликушах и бесноватых, вышедшую в 1900 году. Ащепковская история стала главным поводом для спора врачей и духовенства о природе явления, о чём отдельный разбор.

Оба дела показывают одно и то же устройство. Суд разбирает поступки — поджог, побои, обман. Деревня разбирает причину — кто послал. Эти два разбирательства идут параллельно и друг друга не касаются: оправданный судом человек оставался в деревне виновным, а осуждённый — в глазах соседей правым.

Волостной суд и самосуд

До окружного суда доходила малая часть. Основная масса решалась ниже.

Волостной суд судил по обычаю и порчу как таковую в приговор не писал. Но по существу он ею занимался: разбирал ссоры, где причиной названа порча, налагал штрафы, присуждал побои, обязывал «помириться» и снять. Известны решения, где виновного обязывали снять наведённое — то есть суд признавал самое порчу, не называя её.

Изгнание из общества. Самая частая мера. Сход постановлял выселить, не давать земли, не пускать в общий двор, не сдавать угол. Формально основанием писали «дурное поведение».

Самосуд. Крайняя ступень, и он держался живучей, чем закон. Приёмы описаны многократно: битьё, вымазывание дёгтем, вождение по деревне, испытание водой, подрезание волос, разорение двора, поджог. Убивали редко, но убивали.

Существенно, что толчок к расправе давал не сам крик, а совпадение крика с бедой: падёж скота, неурожай, смерть детей, пожар. Кликуша называла имя, а деревня ждала подтверждения событием.

Как защищались оговорённые

Традиция выработала свой порядок действий, и он практичен.

  1. Не идти к кликуше объясняться. Приход к ней при свидетелях считался признанием: пришёл — значит, есть за что.
  2. Не молчать в приходе. Молчание засчитывалось в вину. Названный шёл к священнику и просил отслужить молебен о себе, публично.
  3. Идти в суд первым. Подать на клевету или на бесчестье — единственный ход, который ломал схему. Суд не разбирал порчу, но разбирал оскорбление, и решение в свою пользу оговорённый нёс по деревне как оправдание.
  4. Найти второго знающего. Мастер со стороны, объявивший, что порча наведена не тобой и идёт из другого места, снимал половину обвинения.
  5. Отдать что-нибудь на храм. Свеча в рост, колокол, поновление образа. Дорого и действенно.
  6. Уехать на сезон. Отход на промысел на год гасил историю чаще, чем любые доводы.
  7. Не грозить в ответ. Одна угроза при свидетелях перечёркивала всё предыдущее и превращала подозрение в уверенность.

Текст под эту задачу — отговор на оговор, читается на заре, стоя лицом к деревне, трижды:

Встану я, раб Божий имярек, благословясь, выйду перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в ворота, стану посреди чистого поля, лицом к людям, спиною к ветру. Идёт на меня чужое слово: с языка на язык, из уст в уста, от избы к избе, от порога к порогу. Не мною оно послано, не мною сказано, не мною выкликано. Как вода с гуся сходит и следа не оставляет, как с камня иней тает и капли не держится, так и с меня, раба Божия имярек, сойди, чужая молва, злой оговор, лихой наговор, ложное имя, судейское слово, мирской приговор. Кто на меня кричал — тому в своё горло, кто на меня указывал — тому в свою руку, кто на меня писал — тому в свою бумагу. Стою я белый и чистый, как рубаха с мороза, как снег на Благовещение, как свеча пред образом. Уста мои запечатаны, руки мои пусты, двор мой открыт, совесть моя цела. Слово моё крепко, дело моё лепко: замок в воде, ключ в камне, камень в море, морю не сохнуть, слову моему не рушиться. Аминь.

Что из этого следует

Практический вывод один и он неприятный: в этой системе обвинение живёт отдельно от доказательства и не отменяется оправданием. Судебное решение снимало статью, но не снимало имени.

Признаки, что дело против тебя пошло всерьёз: перестали брать в долг и давать в долг; не зовут на общие работы и на праздники; детей не берут в игру; в лавке начинают отсчитывать сдачу молча; кто-то из соседей обходит двор другой дорогой. До крика и до суда всё это появляется раньше и заметно любому.

Если пошло не так — если оговор закрепился, а суд и молебен не помогли, — традиция знает только два выхода, и оба честнее любых уговоров. Первый: уйти. Второй: принять имя и жить с ним, потому что в деревне репутация знающего одновременно и защита, о чём говорится в разборе о том, почему лечащий может и навести. Третьего традиция не предлагает, и обещать его читателю было бы враньём.