Советский слой материала об икоте — самый неровный из всех. Дореволюционный собиратель ехал за «остатками язычества» и писал подробно; полевик последних десятилетий пишет расшифровку с диктофона. Между ними лежат шестьдесят лет, когда икоту записывали урывками, вырезали при подготовке к печати и переводили на язык «пережитков». Работать с этим слоем можно, но только с поправкой на то, чего в нём заведомо нет.

Прервалась публикация, а не практика

Разделяй две вещи. Сама икота на Пинеге, Мезени, Вашке, Верхней Тойме, в Лешуконье и Прикамье жила без перерыва: садили, выводили, спрашивали имя, боялись определённых домов. А вот запись об этом прервалась, и по трём причинам сразу.

Тема стала неудобной. Икота плохо ложилась и в «народное творчество», и в «религиозные пережитки». Былина — наследие, причеть — искусство, а рассказ о том, как соседка посадила бабе беса в чашку, годился только в антирелигиозную брошюру.

Знающих преследовали по закону. Знахарка, выводившая икоту за плату, шла как незаконно врачующая или как обманщица. Собиратель, записавший её имя и адрес, становился для неё риском, и обе стороны это понимали. Отсюда бесконечные «одна старушка в соседней деревне», «рассказывали, будто».

Собиратель писал для отчёта. Экспедиционная тетрадь сдавалась вместе с планом. То, что не входило в план, писалось на полях, а на полях оно и оставалось — в архив попадало, в печать нет.

Двадцатые и тридцатые: последнее подробное

В двадцатые на Севере ещё работали люди старой выучки, и их записи ближе всего к дореволюционным. Но ехали они за эпосом и обрядовой поэзией, а икота шла попутным сюжетом. Уцелели в основном былички: как посадили на свадьбе, как порченая заговорила чужим голосом, как её возили к знающей за сорок вёрст. Порядок обряда там есть, а текстов почти нет — заговор считался прямым «вредным пережитком», и его либо не спрашивали, либо не сдавали.

К концу тридцатых исчезает и это. Дальше тема появляется сбоку: в очерке о борьбе с суеверием, в судебной хронике, в лекционном конспекте. Материал этот презирают напрасно. Чтобы обличать, надо пересказать, и в пересказе иногда сохраняется то, что фольклорист бы сгладил: последовательность действий, счёт денег, названия предметов, а изредка и имя, которое икота выкликала.

Диалектологи сделали то, чего не сделали фольклористы

С конца пятидесятых на Север идут диалектологические экспедиции, и материал начинает копиться в словарных картотеках. Это оказалось лучшим хранилищем. В словарной статье иллюстративная фраза приводится как есть — репликой носителя, без правки и без объяснения.

Смотри статьи на слова икота, икотка, икотник, садить, посадить, кликать, портить, отходить. Из иллюстраций складывается ровно та картина, которую вычёркивал редактор очерка: икота ест и просит еды, ходит между людьми, живёт в человеке годами, имеет имя и пол, переходит по наследству, боится определённых слов. Никто этого не утверждал в тексте — это просто зафиксировано как употребление слова, и потому уцелело.

Что срезали при записи

Список стабильный, и по нему видно, какие дыры латать:

Как читать такую запись рабочими глазами

  1. Отдели рамку от материала. Всё, что объясняет («темнота», «нервное расстройство», «отсталость»), — рамка собирателя. Вычеркни и смотри, что осталось.
  2. Держись глаголов. Носитель говорит «посадила», «села», «ходит», «просит», «вышла». Глагол показывает модель. Существительные и определения чаще принадлежат записывающему.
  3. Считай предметы. Чашка, хлеб, соль, ковш, порог, банный веник, поясок. Предметы врут реже слов: их называют машинально.
  4. Ищи одну и ту же деревню в трёх местах — быличка тридцатых, словарная карточка шестидесятых, перезапись девяностых. Совпадение мелочей означает живую традицию, расхождение — что кто-то из троих пересказывал слух.
  5. Не достраивай географию. Если запись сделана на Пинеге, она пинежская, а не «севернорусская вообще»; различия между реками существенны, и о мезенских с пинежскими особенностями сказано отдельно.
  6. Реконструируй только строй, не букву. Восстановить можно порядок частей и лексический ряд. Восстановить «подлинный текст» нельзя, и делать вид, что восстановил, — обман, в первую очередь себя.

Рабочий текст, выстроенный по канону северных записей:

Встану я, раба Божия, благословясь, пойду перекрестясь, из избы дверьми, из сеней воротами, во чисто поле, на восток красна солнышка. Стоит на восточной стороне вода студёная, ключевая, бежит из-под белого камени в три ручья, в три быстрины. Приду я к той воде, поклонюсь той воде: вода-водица, красная девица, ты обмываешь пески и коренья, круты берега и серы каменья, — обмой и с рабы Божией имярек сидячую икоту, посаженную беду, чужой хлеб, чужую соль, чужое питьё, чужое слово. Выйди, икота, из ретивого сердца, из горячей крови, из семидесяти семи жил, из семидесяти семи суставов, из белых грудей, из чёрной печени, из ясных очей, из буйной головы. Не тебе тут сидеть, не тебе тут есть, не тебе на людей выкликать. Ступай на воду на убылую, на пески на сыпучие, на болото на зыбучее, где куры не поют, где люди не ходят, где хлеба не пекут, — там тебе стол, там тебе постель, там тебе век вековать. Замыкаю рабу Божию замком, ключ бросаю в море: как ключа не достать, так икоте не бывать.

Признаки того, что перед тобой пересказ, а не практика

Проверяй запись по тем же приметам, по каким проверяешь рассказчика в поле.

Если реконструкция по такому слою не идёт — текст не ложится на язык, обряд рассыпается на несвязанные куски, — не дожимай. Значит, перед тобой не срезанная деталь, а вообще другая традиция, случайно названная тем же словом: слово «икота» в русских говорах покрывает и обычную икотку, и посаженное существо, и об этом разнобое сказано в разборе о том, где икота бытует, а где о ней не знают. Отложи и добирай материал по соседним рекам.