В северной деревне икоту не объясняют — её адресуют. Вопрос «отчего заболела» там не задают вовсе; задают три других: кто посадил, как звать посаженное и чем его вывести. Разберём, как устроен этот способ думать, что он даёт практику и чего он стоит тем, кто в нём живёт.
Болезнь, у которой есть автор
Русская низовая традиция делит недуги надвое. Есть «от Бога» — простуда, надсада, старость, роды, увечье; такое лечат травами, баней, костоправом и терпением. И есть «от людей» — то, что кто-то сделал нарочно. Во второй разряд попадают порча, сглаз, притка, относ, а на Севере — икота.
Разница между разрядами не в тяжести, а в грамматике. У болезни «от Бога» есть причина, у болезни «от людей» есть автор и адресат. Причину устраняют, автора находят. Поэтому весь северный корпус приёмов вокруг икоты — это не медицина, а розыск и переговоры: допрос, имя, торг, вынос, отпуск.
Отсюда же и то, что икота — не состояние тела, а жилец в теле. Не «женщину икает», а «в женщине сидит Ванька». Из этого прямо следует всё остальное: у жильца есть имя, пол, аппетит, срок и цена выхода, с ним говорят, его кормят, его выпроваживают и ему дают место снаружи. Как именно с ним разговаривают, разобрано в статье о допросе.
Три вопроса вместо одного
Практическая ценность такой картины в том, что она сразу даёт план работы. Городской вопрос один: что со мной? Северный — три, и каждый ведёт к действию.
- Кто посадил. Ответ даёт виновного, а значит — направление обороны: у этого человека ничего не брать, к нему не ходить, больную от него увезти. Пока хозяин рядом, выведение считается почти безнадёжным.
- Как звать посаженное. Имя — рабочий рычаг: им поднимают, им связывают, им гонят. Безымянное не выгоняется.
- Чем и когда выйдет. Ответ определяет обряд: выманивать едой, парить в бане, курить ладаном или гнать силой.
Ни один из трёх вопросов не про тело больной. Тело в этой схеме — жильё, а не пациент.
Почему это не метафора
Соблазн прочесть икоту как образное описание нервной болезни велик, и врачи XIX века так её и читали. Но традиция ведёт себя буквально, и это видно по деталям, которые метафора не объясняет.
- Икоту кормят. Ей ставят еду, ей обещают рыбник и вино, и обещанное отдают даже после выхода. Метафору не угощают.
- Икота имеет пол, отдельный от больной. Женщина носит «Ваньку», и на допросе он отвечает о себе в мужском роде.
- Икоту пересаживают. Её снимают с одного и сажают на другого нарочно — приём, у которого есть свой порядок и своя цена.
- Икоту наследуют. Умирающий икотник обязан её передать, иначе не умрёт; вокруг этого сложился целый обиход с разбором крыши и с отказом от рукопожатия.
- Икота переживает носителя. После смерти больной она ищет нового и, по рассказам, находит в той же избе.
Четыре последних пункта — это поведение существа, а не симптома. Именно поэтому икота стоит ближе к домовым и лесным хозяевам, чем к трясавицам: с трясавицами не торгуются, их отгоняют именами, а с икотой заключают сделку.
Кого садят и кого не садят
Логика «посаженной» болезни объясняет и то, кого она бьёт. Садят на открытого, а открытым считается тот, кто:
- вышел за границу своего — идёт по дороге, стоит на пороге, гостит в чужом доме, берёт из чужих рук;
- находится в переходном состоянии — невеста, роженица, кормящая, беременная, только что похоронившая;
- ест на людях, пьёт поданное, принимает подаяние, спит в чужой избе;
- поссорился, отказал в просьбе, не подал, не позвал на свадьбу, обошёл соседа.
Последний пункт — узловой. Икота приходит по обиде, и почти каждый рассказ начинается с отказа: не дали соли, не позвали, не одолжили, посмеялись. Поэтому северный обычай так упорно требует давать просящему и не отказывать в мелочи: это не доброта, а профилактика.
Не садят, по общему счёту, на тех, кто ничего чужого не берёт и никого не задевает, — на замкнутое хозяйство и на человека без долгов. Идеал недостижимый, но именно по нему выстроены бытовые запреты.
Слово, которым держат границу
Текст под эту задачу — короткая закрепка на себя, которую говорят перед выходом со двора, перед чужим застольем и перед тем, как взять что-то из чужих рук:
Встану я, обуюсь, опояшусь, стану лицом на восход, спиной к своей печи. Огорожу я себя оградою нерушимою: замком железным по губам, тыном тесовым вокруг тела, водою текучею под ноги. Что чужой рукой подано — то мне не еда, что чужим словом сказано — то мне не слово, что чужим ветром пущено — то мне не ветер. Не сесть на меня ни званому, ни незваному, ни именем, ни безымянному, ни с хлебом, ни с солью, ни с чарой, ни со следом, ни в дверях, ни на пороге, ни в поле, ни на дороге. Кто сажает — тому и носить, кто кормит — тому и кормиться, кто зовёт — тому и отзываться. А я иду своей дорогой, при своём имени, при своей тени, при своём слове. Замок мой при мне, ключ мой в воде, а вода бежит и назад не ворочается.
Цена этой картины мира
Северная логика работает — и берёт за это плату, которую традиция не скрывает.
Первая цена — сосед. Раз у болезни есть автор, автора называют. Имя, произнесённое икотой, ложится на живого человека и не снимается: с ним перестают есть, у него не берут, его дом обходят, его детей не сватают. В старых записях дело доходило до избиений и до самосуда. Никакого механизма оправдания у обвинённого нет — оправдываться пришлось бы перед икотой.
Вторая цена — сама больная. Пока внутри жилец, женщина отвечает за себя не полностью. Это снимает с неё вину за крик, брань и припадок — и одновременно отбирает у неё голос: сказанное ею всерьёз не принимают, потому что «это не она говорит». Роль удобная и тяжёлая сразу.
Третья цена — необратимость. Болезнь «от людей» не проходит сама. Раз посажена — значит, должна быть выведена, а не пережита. Тот, кто перестал икать без обряда, считается не выздоровевшим, а затихшим: икота, по общему мнению, просто «улеглась» и ждёт.
Где эта логика ломается
Она ломается на трёх узлах, и северные знающие эти узлы видят.
- Когда икота села без хозяина. Часть рассказов признаёт, что икота ходит сама: остаётся от умершего носителя, живёт «на воле», пристаёт на дороге или у воды. Тогда автора нет вовсе, и вся розыскная часть повисает.
- Когда названо чужое имя. Если икота солгала, розыск даёт ложную цель, а лечение при этом всё равно идёт своим порядком. Опытные знающие поэтому имя проверяют трижды в разные дни и не выносят его из избы сразу.
- Когда обряд отработан, а икота осталась. Тогда объяснение перестраивается задним числом: не отдали обещанного, подмели пол, кто-то вынес из избы. Схема замыкается сама на себя и опровергнуть себя не может — это её сила в деревне и её слабость для того, кто хочет разобраться.
Сама традиция это различает на практике: имя работает внутри обряда безотказно, а за его пределами держится только на доверии к сказавшему. Внутри избы им гонят, на сходе им обвиняют — и это две разные вещи, хотя имя одно.